Мэгуми смотрит во все глаза на безвольную тряпичную куклу вместо юноши, что за секунду стал проклятьем. И Сатору держит его как куклу — это от чего-то бесит. Хочется сказать, — Это же человек, спасший мне жизнь, можно побольше уважения, ебаная ты сука?

У этого человека четыре века. Волосы светлые, ершатся торчком. Тело белое-белое. Будто мертвое. Прямо как Цумико, умершая беспробудным сном. В душе Мэгуми шевелится что-то чернее черного от этой картины — как в проклятье было больше человеческого, чем в людях. Как его неаккуратно держат, сродни мешку с стухающим мясом.

Фусигуро заглядывает внутрь себя, где всегда была прожорливая дыра, и слышит только ее хриплое дыхание, да клекот сикигами, блуждающих по коридорам вен и кишок.

Время от времени, когда он слишком долго мучает ее голодом, она начинает жечь где-то под сердцем. Мэгуми подает этому вечно голодному зверю на блюде самые красивые сокровища, которые только можно изъять из внешнего мира. Они звенят и звенят, звенят и звенят, но их всегда не хватает.
Сегодня на горячее — его совесть и пара капель трусости в бокале. А сладкого не будет, чтобы не слишком разжирела, маленькая дрянь. Носить ее под сердцем стало совсем тяжело.
Тени внутри него щурятся, принюхиваясь к новым ощущениям, скалят пасти и глухо рычат.

Мэгуми говорит Сатору, — Спаси его. Это личное.

Темно-синие глаза — два сердца десяти теней — смотрят с вызовом. Мэгуми думает, что пусть за это решение в него бросят камень. Может, два-три. Или с каждого в Подразделении по булыжнику. Может, осыпят и засыпят проклятьями.

Сатору путает свои длинные, тонкие пальцы в черных как смоль волосах. Совсем как девять лет назад, когда они впервые встретились. И довольно шепчет — Ты стал так похож на меня.

Хочется воспротивиться. Сказать — Брешешь.
Я не умею. Я не умею быть тобой, как ни пытался. Говорить нужные слова не умею, не умею не накручивать себя, не умею любить тех, кто этого заслуживает, не умею не любить тех, кому эта любовь не нужна. Не умею выбрасывать не нужные вещи, менять непостоянности на стабильности, не умею тень проращивать на свету. Это, ты, ты блядь, светило всего этого проклятого мира, и я не умею гасить твое холодное, мерцающее сияние. Как не умею есть по режиму или сказать человеку, что он мне нужен. Не умею забывать имена и лица, хотя так тщательно притворяюсь, что забыл. Не умею радоваться хотя бы 40 минут внутри 24 часов, хотя причины якобы есть.

Я просто не умею жить, Сатору. Научи. Или брось в меня камень. Прожорливая тьма все проглотит, только предложи.

— Мэгуми, пойми. Cколько бы союзников рядом не было, умираешь ты в одиночестве. До смерти хотеть победить и победить через смерть — это разные вещи.  — Сатору говорит простое и очевидное, но Мэгуми равнодушен к низвергнутой истине.

— А если я хочу просто — умереть?

Сатору молчит. Молчит Мэгуми. Между ними воцаряется бесконечное молчание, от которого  сворачивается в трубочку аудиальный канал, а спокойствие с лица сползает вместе с кожей. Становится так оглушительно тихо, как после поцелуев бомб, подаренных Хиросиме. Внутри Мэгуми уже давно паразитирует ядерная зима. Сад теневых Химер внутри вечно сияющей планеты.

Дешево. Вот чего стоят увещевания Сатору о величии. Мэгуми может и дурак, но в значительной степени меньше остальных. Он отлично знает, что каждого, в мире магов, в конце ожидает только персональный эшафот, да чтение ритуальных сутр как запоздалое эхо прерванной жизни. И все разговоры о величии — пыль, которую развеют ветра безвременья.

Эта милая сердцу симфония, состоящая из точек в некрологе, звоне цинковых колыбелей и хрипа крематориев, строит из Мэгуми личность. Чтобы в конечном счете проглотить меня и уничтожить, думает про себя Фусигуро, сковыривая грязным ногтем заусенец. Обнаженное мясо щиплется от жгучего прикосновения воздуха. В такие моменты Мэгуми улыбается, так как боль всегда оставляет его у самого края точки невозврата. Преисподняя внутри строилась долго, выверено, по камню. Она строилась для разрушения и хаоса.

Мэгуми — меч о восьми рукоятях, и лезвие это лучше не обнажать. Они шепчутся за спиной, клича его божественным отступником. Сосудом Махораги. Вместилищем чудища, что не удавалось победить ни одному магу в истории.

Фусигуро слишком нежно и трепетно относится к вопросу, что же, в конце концов, его разрушит. Может, его смерть прячется в заливистом смехе Юдзи. Может, в упрямых причитаниях Нобары. А может оно тонет в небосводе, заключенном внутри Саторовых глаз. Кто из них бросит камень и, наконец-таки, раздробит ему башку?

Может, они разнесут его до основания, оставив только фундамент. Фундамент для начал, для стремления жить, для того, чтобы стать равным Сильнейшему.
Но в Мэгуми так и не бросают камнями.

Ему не с чего будет строить себя заново, и от этой мысли становится абсолютно спокойно, до ужаса хорошо. Что вместо него останется простое, ебаное «ничего».

Мэгуми рисует чернилами тысячи улыбчивых лиц, но необязательно счастливых. Рисует тех, кто обещает вернуться, но всегда забывает о своих обещаниях. Рисует заржавелое от крови лезвие и упрямо носит цветы на могилы потерявшихся в себе. Рисует свое нежное солнце, замерзая от его тепла все больше. Рисует тени, которых никто не видит — они попрятались в ярком свете других. Он рисует всех, кому должен. Он рисует их всех и громко-громко смеется. Потому что рисовать попросту не умел.

сейчас земля нравилась ей больше. в её «лучшие» годы она была на ней раз или два, и каждый раз это было сражение. она мало что запомнила, кроме того, что небо здесь ярко-голубое — оно никогда ей не нравилось, слишком слепит глаза. на родине небо розовое. когда-то кори сказала, что её волосы похожи на небо тамарана. тогда это была попытка поддержать команд'р, которая ненавидела свои волосы — они были следствием её болезни, невозможности полноценно впитывать ультрафиолет, который должен был делать их ярко-рыжими. сейчас она понимала, что это было очередным проявлением жалости. жалость — это ещё хуже открытого презрения.

интересно, что кори думает о небе земли? как кажется команд'р, этой жалкой планетке так идёт больше — багрово-мутные облака и серая пыль. ей не было дела до земли — будь дарксайд более сговорчивым, она могла бы быть по другую сторону баррикад. но ей не повезло. одна из тысячи неудач, которые вплелись в её жизнь, как будто внесённые в её днк. дарксайд — не псионы. им не нужен был союз с марионеточной королевой. тамаран ему нужен был как ресурс. ком на многое могла бы пойти ради власти. она готова была поставить свой народ на колени перед псионами, если это значило, что они будут на коленях и перед ней. корона — вот что имело значение. не её форма, не её вес, а то, что она значила. даже если бы это была жестяная безделушка, вручённая ей псионами как подачка. даже если бы каждый взгляд её подданных прогонял по её спине ледяную волну ненависти. она царствовала. а кори... кори осталась ни с чем. её границы были размыты. она была готова пойти на многое, чтобы получить то, что было её по праву. то, что отняли у неё по причинам, которые от неё не зависели. она была готова править рабами. но не мертвецами.

корона — всё, что имело значение. но значение терялось, когда подданных не оставалось. поэтому она была здесь, поэтому пошла на этот глупый союз. людишки. людишки, которыми кори была так очарована, которых любила едва ли не больше родного тамарана. мерзость. они — тараканы вселенной. но именно они держались лучше всего. именно они создали хоть какое-то подобие сопротивления дарксайду.

этот союз был противоестественным. как яд, разведённый в воде, который приходится пить, потому что жажда убивает быстрее отравы. команд'р стояла среди них — титанов, этих жалких героев — и чувствовала, как каждый мускул в её теле напряжён до дрожи. они не доверяли ей. она презирала их. но больше всего она презирала себя — за то, что теперь дышала тем же воздухом, что и они. за то, что её ноги стояли на том же полу, где оставляли следы их сапоги. всё здесь было пропитано кори — её дурацким благородством, её улыбками, её запахом (даже если его и не было, команд'р чуяла его повсюду). эта планета была её планетой. эти люди были её людьми, и команд'р везде мерещились её прикосновения, как будто её сестра запечатлелась в каждом человеке и в каждой песчинке. поэтому она презирала на земле всё, даже сам воздух.

каждый вдох обжигал лёгкие — не гарью, а самим фактом, что этот воздух когда-то наполнял её лёгкие. что он входил в её грудь, смеялся на её губах, становился частью её голоса. команд'р хотелось перестать дышать, разорвать эту невидимую связь, но тело предательски продолжало втягивать ненавистную смесь азота и кислорода — ту самую, что когда-то питала её.

она шла по улицам, и асфальт под ногами казался осквернённым — ведь она ступала здесь первой. эти трещины на тротуаре, эти обугленные стены — всё хранило незримый отпечаток её присутствия. команд'р вдруг яростно пнула камень, наблюдая, как он катится в подворотню.

там тоже была она.

везде была.

когда-нибудь, если она не умрёт в этой войне, она вернётся. вернётся и сожжёт эту планету дотла. сожжёт все следы существования кори из вселенной. и из своей памяти.

и наконец-то станет свободной.

а пока... пока она слышит звуки битвы. и это хорошо. ей надо отвлечься. эта планета — всего лишь поле битвы для неё.

она поднимается в небо и видит, как в клубах апокалиптической пыли сражается человек. она знает его. знает лучше, чем хотелось бы.

он — ксератх’кор.
у этого слова не было дословного перевода ни на один земной язык, но тамарнцы называли так что-то пережёванное, использованное, выброшенное, зачастую включая в само оскорбление и того, кем несчастный был использован.

команд'р замерла в воздухе, наблюдая, как найтвинг отчаянно сражается с парадемонами. его движения, обычно такие точные и грациозные, теперь были тяжёлыми, запоздалыми. кровь стекала по его маске, смешиваясь с грязью и потом. он проигрывает.

мысль пронеслась в голове, острая и сладкая, как лезвие. пусть падает. пусть умирает. ведь он — всего лишь ещё одна вещь, которую она бросила. ещё один ксератх’кор, оставленный кори на этой проклятой планете.

но...

но если он умрёт, это будет значить, что она на шаг ближе к проигрышу в этой войне.

и прежде чем сознание успело оформить мысль, её тело уже двигалось. фиолетовая энергия взорвалась вокруг кулаков, когда она врезалась в строй парадемонов, разрывая их на части с яростью, которая не имела ничего общего со спасением.

— ты выглядишь жалко, ксератх’кор — бросила она найтвингу, отшвыривая последнего демона в стену.

Сигарета липнет к сухой нижней губе и Джонни, распятый своим величием, хмелем, усталостью, мажет языком за зубами, пока мозги вяло передают сигналы по нейронным сетям. Часть из них разрушается каждую секунду, от напряжения, внутричерепного давления, роящихся мыслей, которым тесно до охуения и затылок у него трещит от боли. Перед глазами мелькают отблески кислотно-розовой вывески, неоновых граффити, извращаясь в размытые и неясные образы. В духоте августовской ночи ему нечем дышать, кроме дыма. И во рту сухо. Стенки трахеи слипаются, сигнализируя о жажде потому, что когда Джонни под кайфом, Джонни забывает пить. Ссать тоже забывает. И сейчас сигналы тела настойчиво пробиваются в мозг, требуя регидратации и опустошения мочевого пузыря одновременно.

Сильверхенд медленно моргает, разлепляя влажные от пота ресницы, и глазные яблоки скатываются в уголки глаз, переводя внимание на стоящего рядом Керри. О чем они говорили? Джонни уже не помнит, как и вопросы, которые сам задавал минуту назад. Или, может, это было вчера, он уже не уверен.
Темные брови сползаются к переносице, на лбу проявляется морщина. У Джонни активная мимика, в свои тридцать он выглядит старше сопливых рокербоев. Или потому, что ежедневно жрет адовое количество химических соединений: одних, чтобы стимулировать, других чтобы тормозить. Сейчас ему нужно что-то, чтобы тормозить. Потому что серое вещество начинает припекать, выматывать его, подхлестывая тревогой, роящимися идеями, обрывками мыслей и воспоминаний. В башке у него, как в шейкере, болтается коктейль его личности с щепоткой стимуляторов.

- Кто такая Ким?

Джонни в замешательстве смотрит на Евродина, точно только что заметил его рядом. Типа, а чего, ты давно тут стоишь? Над губой и высоких скулах блестит пот, Керри тоже не остыл после концерта, и Джонни какое-то время разглядывает это недовольное, разгоряченное лицо. Веки у Керри подведены черным, с чудными стрелками вниз, делающие его печальным. Погоди, погоди, кис, а почему ублюдок-то…

Зубы сжимают фильтр, жуют его, и Джонни перекидывает сигарету в другой уголок рта, начиная соображать, о чем толкует его друг.

- Это мисс «не ношу трусики»? Ты про нее что ли? – вздергивает брови Джонни. – А что ты имеешь против шлюх? Мне казалось, бы оба их с тобой любим.

Сильверхенд хрипло смеется, сощурив черные глаза. Его веселит, что Керри знает ее имя. И то, что они в самом деле это обсуждают.

- В смысле, погоди, Керр, ты сейчас не шутишь, что ли? – отсмеявшись, спрашивает Джонни, - Ты злишься на меня за какую-то девку? Потому что я… что сделал?

Мужчина глубоко втягивает носом, выгладив стальной рукой затылок, влажный от пота. Снова этот серьезный разговор. На какую-нибудь дохуя важную тему, потому что Керри все время чем-то недоволен. Блять, они не спорят, только когда играют. Иногда его, Джонни, удивляет, как они вообще к этому пришли. И как после очередных «да пошел ты» Керри возвращается. Всегда.

- Бля, Керри, я просто пришел и предложил ей экскурсию по клубу. Она могла отказаться, ведь так? К тому же, сдается мне, она была не в курсе, что она с_тобой. Будь оно так дала бы она мне в зад?

Джонни улыбнулся. По-мальчишески. Не потому, что какая-то телка была рада отдаться ему. Механический тупой пьяный секс под амфераминами похож на мастурбацию всухую. В нем мало радости, в нем совершенно точно нет счастья. Пожалуй, он даже что-то отнимает у тебя. Отбирает по маленькому кусочку что-то живое и ты замечаешь это только в тот миг, когда случайно ловишь свое отражение в зеркале. И сразу забываешь об этом. Остается только одуряющее чувство одиночества, забитое стимуляторами и ревом гитары, которое проступает лишь на утро.

- Брось, только не говори, что ты серьезно собираешься отчитывать меня за это, - говорит Сильверхенд уже без улыбки, беря сигарету пальцами левой руки, а затем выпрямляется, нависая над своим дохуя лучшим другом, опустив и сжимая в металлической руке его пах. – Или все дело в том, что я трахнул ее, а не тебя?

Он бросает это зло и равнодушно, почти трезво глядя в ярко-голубые кироши под темными ресницами своего Пьеро.

так нужно, чтобы, если бьёшь удар в тебе не отразился, а сквозь прошёл. и чтобы нож запутался в капканах дивных — и не подумал обернуться.

на лице напротив — ничего, кроме натянутой язвительности, и миккелю представляется, что она в оборотне сидит клубком больных змей и они кусают друг друга за хвосты — его самый нелюбимый тип людей и не совсем. миккель следит за ним внимательно, ощущая чужую настороженность, у которой вкус пота и крови, ощущает, как дрожит его слабое тело, как бьется его сердце.

миккель знает, что

таким очень приятно сворачивать шеи.

— собак не люблю, слишком шумные. и в ответ ничего не жду, просто показалось, что ты не очень-то и хотел попасть на тот свет. или хотел? все ещё можно исправить, только скажи. он растягивает “скажи” на языке, щупает кончиком, и ждет — а вдруг действительно скажет, вдруг миккель и правда ошибся (понял не так, запутался в его взгляде, как узник путается в цепях — а взгляд у него действительно собачий). миккель кривит губы и почти не дышит, ибо на языке его фантомным вкусом вдруг кровь появилась, на удивление приятная, чуть слаще, чем человеческая или из автомата за углом дома, что съедает купюры, как ненасытное чудовище, но взамен ничего не даёт. а на губах его еще играет чужое тепло, и это ощущается приятно.

странно.

он за свою жизнь оборотней так близко не видел, не говоря уже о том, чтобы спасать им жизнь (а внутри головы когтистое чудовище скребется — зря, зря, зря — отмахнуться и качнуть головой). миккель не верит в эту вражду, что придумали больше для драматичности или для историй, что в духе ромео и джульетты — несчастные влюбляются (от ненависти до любви лишь пара укусов), но кровь кипит и отрицает, а чужие взгляды осуждают — кому какое дело. и вампиры, что строят на своих восковых лицах презрение, что больше как карточный домик, и оборотни, что разевают пасти и оттуда ничего, кроме утробного рычания смешно.

он поднимает глаза, наблюдает за жалкими попытками встать, но молчит, знает, что в том играет лишь инстинкт самосохранения, знает, что такие, как он, всегда в напряжении, готовые бежать. освещение падает тусклыми обрывками, но достаточно для того, чтобы едва загорелая кожа, (теплая — миккель рукой цепляется в кресло, лишь бы не протянуть и не коснуться, он так жаждет тепла или это лишь голод?) светилась, чтобы чувствовать, что он живой.

— а из твоего рта действительно вываливаются только едкие комментарии, или бывают моменты прозрения, когда можно услышать что-то более связное и осмысленное? миккель касается пальцами переносицы, будто у него болит голова — жест, скорее, привычки, чем правды. у миккеля не болит ничего уже сотни лет, а иногда ему этого так хочется. — сделаю скидку на травму. меня зовут миккель, если это так важно.

миккель контролирует себя умело, ведь в этом нет ничего сложного, когда тебя ничто не способно затронуть, потому что то, что способно — похоронено или брошено (и почти забыто), но когда он слышит слова про укусы, давно мертвые мышцы на лице его едва дергаются, но достаточно, чтобы это можно было заметить даже такому идиоту, как этот оборотень — у миккеля взгляд темнеет, будто перед бурей, и воспоминания скрипучим шепотом и острыми ножами в голову, и лицо, что ему так хочется забыть, перед глазами растягивается в отвратительной улыбке, клыки скаля, чтобы потом погрузить их в его плоть. — обойдусь без твоих укусов, но имя твоё интересно. (прошу, и пусть оно будет не на “к”).

медленными движениями миккель достает сигарету из золотистого портсигара, а на нем лик святого смотрит осуждающе, и прикуривает, делая затяжку, чтобы потом передать её в чужие губы, кончиками пальцев едва касаясь кожи. — желание будущего мертвеца — закон. уголки губ у миккеля немного дрожат. — ты меня совсем не знаешь, но дразнишь и испытываешь мое терпение, не зная, где его границы. и из нас двоих именно ты сейчас лежишь раненым в чужом доме, так что будь повежливее.

или я все-таки сверну тебе шею.

при взгляде на это самодовольное лицо у миккеля внутри будто узел из колючей проволоки сложился в бантик, и оно пробуждает в нём что-то, и от того миккелю вдруг страшно — его страх смотрит на него в ответ собачьими глазами, делая затяжку за затяжкой, и белый сигаретным дым в воздухе мешается с пылью, поднявшейся от их тел в комнате, в которой уже давно не было никого, кроме десятка картин у стен с разорванными лицами и зашитыми ртами. и дышать вдруг стало невыносимо. и как будто бы уже не сложно поверить в эту вражду.

— расскажешь, что с тобой случилось? и стоит ли мне бояться, что по твоим кровавым следам приползут сюда те, кто это сделал? миккель окидывает его взглядом, небрежно, но задерживается на каждом миллиметре оголенной кожи, глазами ловит отблески в его волосах и сверкающий огонь, что засел глубоко в его глазах — и не знает, чего ему хочется больше: разжечь его еще больше или потушить. ведь он такой живой.

миккель контролировал себя умело, но смотря на него (сигарета зажата меж губ, одеяло, давно упавшее на пол, повязки на животе, что попытались кровью и взгляд его насмешливый) весь контроль из пальцев утекал, как его капли крови в подворотне,

и миккелю это не нравится.

элли, господи, как ты?

элли выдумывает пятнадцать тысяч параллельных реальностей, все они пересекаются в красной точке под именем саймон, между собой имеют мало чего общего: в одной её насиловал отчим, в другой - отец тушил об неё сигареты, в третьей - мать подкладывала её под своего больного любовничка-педофила; никогда ничего хорошего. тонкая паутина возможностей между собой переплетается в клубок догадок и предположений, якорем служил красная точка

под именем саймон:

выдохни, всё хорошо, я рядом, твой отчим просто придурок. элли верит в телесную память и перерождение; элли верит в то, что саймон заботливо вкладывает ей в рот пережёванной кашицей и заставляет сглотнуть; элли верит, что когда-нибудь точно разберётся что из этого

произошло

на самом деле.

в портленде холодные дни и еще холодней ночи; приходится поёжиться даже в свитере с длинными рукавами - другие носить нельзя, небезопасно: люди будут задавать вопросы, ты же не хочешь рассказывать это еще раз? карту увечий элли носит на себе, как клеймо нелепой случайности, стыдливо прикрывает голые плечи, прячет синие венки на выпирающих ключицах ( откуда там снова синяк? ), никогда не носит короткие юбки. иначе люди увидят, иначе люди станут задавать вопросы, иначе иначе иначе. элли этого хватает в кабинете врачей: бесконечные расспросы на кресле у гинеколога, пока врач широко разводит колени, оставляя её неправильно уязвимой.

неправильно, кстати, что элли больше ничего к этому не чувствует.

- мисс грей, откуда у вас эти укусы?

я не знаю.

- мисс грей, откуда у вас эти отметины?

я не знаю.

- мисс грей, откуда у вас эти шрамы?

мой отец извращенец.

если поменять гинеколога, историю придётся рассказывать заново. вывернуть наружу то, что помнишь только по рассказам, каждый раз одно садистское удовольствие. переживи то, о чем ничего не знаешь: он издевался над нами с мамой / я сбежала из дома, когда мне исполнилось четырнадцать / отчим любил, когда я громко кричу / не ваше дело - нужное подчеркнуть. элли широко разводит колени, услужливо выставляя себя напоказ, но этого оказывается недостаточно, врачи постоянно лезут куда-то глубже. разводят подставку для ног шире и постоянно задают одни и те же вопросы.

неправильно, что элли ничего к этому не чувствует.

элли, господи, как ты?

я не знаю.

у неё соломенные перегидроленные волосы, отдающие цветом в ржавчину - такими дешевыми красками уже лет десять никто не пользуется; каре-зеленые глаза, вздёрнутый конопатый нос. имя элли вертит на языке, как лимонную конфету - кислит так, что рот наполняется слюной, а глаза слезами, - но вспомнить никак не удаётся.

- это я, сэм! не помнишь?!

сэм нет в пятнадцати тысячах выдуманных сюжетных реальностях даже второстепенным персонажем, поэтому элли глупо улыбается, неловко поджимает плечи к ушам, бегает взглядом в попытке найти хоть какой-нибудь якорь. у элли и этого не получается.

боже, ты так изменилась! кожа да кости! сидишь на диете? куда ты пропала после судебного заседания? правду говорят про саймона харрисона? милая, это он похитил тебя? говорят, что он держал тебя прямо в подвале в доме его бабушки? помнишь, в том, с жёлтым крыльцом. мне всегда казался он странным. хочешь попить кофе как-нибудь? расскажешь мне всё.

сэм (так её зовут?) неправильно возбуждённо спрашивает и спрашивает, элли едва ворочает языком во рту, соскребывая пару неловких неуверенных слов. приходится извиняться, говорить, что неправда - саймон её муж, у них маленькая дочь, он - отец, о котором можно было только мечтать. бесцветные тонкие волоски на руках встают дымом и ощетиниваются, в глазах темнеет, как будто кто-то снова закрывает в подвале дверь, кровь шумит в ушах, как морской прибой - слишком навязчиво. картинки перед глазами элли не контролирует, запах тела саймона появляется в ощущениях сам собой, вкус крови во рту жжётся между губой и десной упрямым напоминанием.

но элли ничего из этого не помнит.

ребра болят так, что колени подкашиваются, - вот бы схватиться за что-нибудь, - хруст от костей проходится вдоль позвоночника и оседает на челюсти, плечи невольно напрягаются, чтобы всё выдержать: да, конечно. встретимся на выходных?

у элли бледное лицо и синие губы, как у покойника, дрожь в руках и две таблетки анксиолитиков под языком. колено, вдавливающее хребет в пол, принадлежит сначала отчиму, потом отцу, затем саймону.

что из этого правда?

элли тянется за телефоном, в списке которых саймон на быстром наборе. палец зависает над единицей, затем соскальзывает. номер матери элли помнит наизусть, хотя очень старается его забыть бесчисленное множество раз.

элли, господи, как ты?

я не знаю. мам, можем поговорить?

ещё одна таблетка растворяется за пару секунд пока элли заходит в дом, капсула антидепрессантов скользит в горло без помощи воды, плечи трясутся как от мороза и пахнет почему-то не детской присыпкой и миндальным маслом, а

подвальной сыростью.

элли слышит как капает где-то вода - монотонно, собирая под собой злосчастную лужицу; оборачивается - ничего не находит, звук пропадает, зрение выходит расфокусом.

элли тошнит.

когда саймон смотрит на кортни, у элли в животе расходится тёплый клубок - хочется задержаться в дверном проёме подольше, смотреть как у него смешно выгибаются брови, когда он отыгрывает удивление, наблюдать как хохочет их дочь;

хочется спрятать кортни подальше от саймона

хочется дочь защитить

- встретила сегодня в городе сэм, - элли сама слышит как дрожит голос, как неестественно подгоняют друг друга торопливые нервные буквы. дрожь в плечах переходит на челюсть, элли жмётся плечом в дверной косяк, - не помню её. сказала, что мы дружили в старшей школе.

элли растерянно скользит взглядом по кухне, задерживает его на кортни. элли казалось, что нельзя любить сильнее, чем это получается с саймоном, но потом

почему так хочется вырвать кортни у него из рук?

что мы забыли, элли?

помнишь как пахнет сыростью?

саймон поправляет двумя пальцами очки на переносице, но на самом деле, оставляет кровящие укусы у элли на груди.

саймон поправляет двумя пальцами очки на переносице, но на самом деле, стягивает веревку у элли на шее до тех пор, пока она не отключится.

саймон поправляет двумя пальцами очки на переносице, но на самом деле, бьёт по щеке элли наотмашь, наваливается на неё сверху и задирает ей юбку требовательным движением.

саймон на вкус как миндальное масло и молоко.

саймон на вкус как нехватка воздуха и лунка от выбитого зуба.

саймон на вкус как полгода в подвале и бесконечные фотографии во время следствия.

элли тошнит.

кровь поспешно сходит от лица, скапливается в животе густыми тромбозными комками. элли смотрит на то как он поправляет очки, всё воспроизводится на скорости ноль пять.

- саймон, - напугаться и проглотить, чтобы не напугать кортни.

что мы забыли, элли?

моральный декаданс упрямо ощущается, даже если закрываешь глаза — отчётливое понимание того, что волю чужую буквально продавливает, ощутив слабину, осознание собственной неумолимости заставляет стыдом проникнуться, но не так значительно, как бы следовало. она не заставляет его чувствовать ничего из того, чего в антоне бы не было уже тлением расшалившихся от леси-ветра углей.

— БЛЯТЬ, ну давай с соседями по дому посоветуюсь! в запрещённой соцсети опрос сделаю, раз мне вот НАСТОЛЬКО не ПОЕБАТЬ на чужое мнение! интрига, блин! ещё скажи пауза театральная! — воздух с шумом вырывается из ноздрей на тяжёлом, злом выдохе. ссориться с ним странно. антон всегда с руками, готовыми для объятий, подбадривающим голосом, улыбкой. видеть его едким в свой адрес олесе ещё непривычнее чем стоять напротив и так отчаянно, беспомощно злиться за то, во что втянула их собственными руками.

— ещё б ты это сказал! — кислотный яд в голосе так похож на его собственный. олеся тоже умеет быть ядовитой [собеседнику под стать], отходя внешне столь же стремительно.

выдох. нужно, НЕОБХОДИМО успокоиться прямо сейчас, пока она не наговорила такого, что, как мама говаривала, потом ни в одной купели потом не отмоешь. иванченко прикусывает кончик языка так, что становится больно, но это хоть чуть-чуть отрезвляет. не здравомыслие внутривенно, но стоп-сигнал, заставляющий гнев посторониться в сторону. на что она с утра не рассчитывала, так это на скандал с шастуном в его же гримёрке после мотора на почве того что антон слишком очевидно ревнует к человеку, встреч вживую с которым леся избегает изо всех сил что у неё есть.

хотеть уйти сейчас — нормально. нет шагов вперёд. нет шагов в сторону. либо на месте стоять, либо в н и з. уверена: антону нужен его никотин немедленно. но убеждённость претерпевает изменения [читай: фиаско]. судя по пальцам на её запястье, прямо сейчас есть кто-то нужнее дозы яда в организм и это неправильно. точнее, ещё один пункт из долгого перечня ошибок, совершаемых ею прямо сейчас перед этим зеркалом за своей спиной. иванченко обнаруживает что секунды три не дышит. совсем. с момента когда подбородка касаются кончики длинных пальцев и глаза голубые в плену у зелёных.

лучшей идеей было бы оттолкнуть его. пока не поздно.
но олеся этими категориями окончательно не мыслит. больше нет.
просто антон слишком близко и держит руку на её пульсе [с легкостью считывая тахикардию сердечной мышцы]
просто в последний раз он сам сокращал расстояние между ними так за секунду до объятий.

от этого напряжения между телами, искрящего в ожидании рук, не доходящих до этих самых обниманий, в подреберье невидимая брешь, которую не залатаешь шуткой и улыбкой невпопад. олеся попалась. попался и он. непонятно, кто у кого в плену, но точно ясно, что так просто и молча по разным сторонам земли, сетуя на неугодный расклад звёзд на небосклоне, им уже не разойтись.

— я хочу знать, если мне не кажется. — на диво много упрямства тихого в голосе загнанной в угол, прижатой к твёрдому выступу гримёрного стола без шанса [и желания] выбраться. растерянность на дне голубых глаз мелькает лишь на долю секунды, сменяясь странной решимостью.

— и если мне кажется и я рехнулась, — [окончательно] — тоже знать хочу.

словно б уже всё непонятно, ага. не очевидно до полного безмыслия в голове, до головокружения лёгкой. все мысли и сомнения распугал пристальный взгляд. они в этом странном танце всё никак не синхронизировались: она вперёд, он назад. она прочь, а он ближе. и теперь, когда сокрушающая действительность гармония заглянула во взаимодействие, у олеси чувство такое, что оба ждут, быть может даже надеются, что на этот раз осадит назад человек напротив, но... не выходит. оба слишком близко. оба упрямо стоят на своём, не отнимая взгляда.

— понимаешь?

судя по прямому, измученному взгляду, антон понимал. сдавшийся вид. вид человека на самом пределе. его дыхание обжигает обнажённую кожу, убивая всё то, что не успели вспугнуть глаза и она понимает что пропала. в поисках опоры в своём свободном падении, олеся пальцы опускает на сплетении браслетов на мужском запястье. у тех прохлада металла сплетается с жаром кожи [становится ещё хуже в который чёртов блин раз].

земля-леся.
приём.
новый выдох почти что в оголённую шею порождает мурашки по коже, .
сигнал потерян.

она об этом очень-очень пожалеет, ведь, если сожалению не быть, леся — официально один из худших людей что она сама в этой жизни знает. никогда в новые отношения не падала, не разорвав из старых круг, ведь, по отношению к другому человеку, так поступать просто бесчестно. почему тогда об ире вдруг забывает напрочь? может, олеся и правда немножко демон, потому что не пытается отстраниться. лишь тянется вперёд ещё на чуть-чуть. маленький жест, крохотный наклон головы, прикрывая глаза, чтобы раствориться в запахе табака и кофе, знакомых мужских духов. если бы она по-настоящему захотела, не властна была бы никакая тяга. все друг без друга могут. желаниями можно управлять. но она не хочет.

прямо сейчас всё, что пульсирует в голове это порывы: стать ближе. разорвать эту пытку расстоянием. не давать совести права голоса. леся к его макушке ладонью тянется медленно, словно в полусне. пальцы находят покой в чужих волосах на выдохе [дыхание ломается о запах его кожи так близко на вдохе]. щетина как у ёжика, а волосы мягкие наощупь. будь леся хоть чуточку в себе, улыбнулась бы, отметив вслух, как шаст похож на большого кота, особенно сейчас, когда она мягко поглаживает его по голове, но... ни звука. просто подчиняется с тех пор, как он тактильно и безмолвно попросил поднять на себя взгляд: придвинулась кожа к коже, вплотную и смотрит. жар чужого тела это последнее, что способно отрезвить.

— тебе это нравится?.. — тихий вопрос не так уж требует ответа. то как касается его? смотрит снизу вверх? то что стала персональным демоном, которого не вытравить ни вейпом, ни работой нон-стоп? за антона отлично говорят реакции его тела. за неё — учащённое дыхание куда-то в его шею. мир остановился вместе со временем, сделав их крупицами, застрявшими в янтаре. всё невысказанное, внутри тлеющее грядущим пожаром, прожигает грудную клетку, в голове до морального падения полноценный обратный отсчёт. [так давно хотеть поцеловать его и... медлить?] слишком близко и слишком хорошо, чтобы быть правдой.

нравится.
как и ей.
сколько биений сердца до точки невозврата, антон?

ладонь в его волосах надавливает чуть сильнее. к себе голову приближает мягко — олеся даёт все шансы отстраниться, но знает, что теперь никто не отпрянет.

— да пошло оно всё. — роняет в самые его губы досадливое, тихое, усталое своё, сдавшееся признание в собственной несостоятельности, как человека с совестью. олеся успевает ощутить его дыхание на губах собственных. кажется, п о ч т и успевает тех своими коснуться.

— антон, ты тут? — юля, милая девочка с золотыми руками, кистью создающая на уставших лицах волшебство. как не вовремя.

как ледяной водой окатывает. после краткого стука двери открываются. у леси реакция почти моментальная — тело вбок, решительно прикрывая ту ладонью прежде чем никакие оправдания не перекроют происходящее. у неё получается, ведь, кажется, не заметно было, чья конкретно рука убила обзор. но той же рукой олеся сметает случайно на пол какие-то косметические склянки-банки, весь тот скарб гримёрный, который почти наверняка стоит как часть её тела, но даже это меркнет перед перспективой быть застуканными в таком положении.

СОВРИ — кричит взгляд пристальный на шастуна. что не одет, что занят. что-нибудь, блять, что угодно! она смотрит на него тогда и не смотрит больше после. леся просто закрывает глаза, возвращая контроль над своими порывами. сердце бьётся часто уже не от возбуждения — от страха. вереница событий того, как могло было бы быть, перед глазами с её-то хорошей фантазией проносятся весьма отчётливо. такое шило в мешке не утаишь.

чем я думала?..

иванченко бы рада сказать что совсем не головой, но часть неё всегда отдавала себе отчёт в собственных действиях. до сегодняшнего дня. губы пересохли от жажды [не случившегося поцелуя, о котором бы жалела и которого хотела больше всего на свете]

удаляющиеся шаги улавливаются обострившимся слухом. олеся перестаёт отвергать очевидную необходимость валить, пока главную звезду грядущих моторов не стали разыскивать всей съёмочной площадкой. они не могут изменить обстоятельств. то как ведёт от присутствия друг друга наедине, не помогает. и ни от чего не спасёт.

— тебя, наверное, ждут. — ни слова о том, что было. тем более о том, чего не случилось. только голос чуть хрипловат от всего сонма того что внутри продолжает кипеть, сопровождаясь волной запоздалого стыда не за то что едва не сделала, но за то, что могла быть пойманной за руку как дешёвка, коей бы и заклеймили очень скоро. — антон, я... — она делает попытку поднять на него взгляд уже поворачивая дверную ручку, но выходит не дольше чем на пару секунд. извиняться за это? снова? глупо. предлагать повторить? ещё глупее.

— береги себя, пожалуйста.

спи хоть немного и поменьше кури. запирай гримёрку на всякий не пожарный и пей не только кофе с алкоголем.
звучит почти как будь счастлив.
без меня.
женская фигура стремительно исчезает за дверью, не давая себе услышать ответ.