Мэгуми смотрит во все глаза на безвольную тряпичную куклу вместо юноши, что за секунду стал проклятьем. И Сатору держит его как куклу — это от чего-то бесит. Хочется сказать, — Это же человек, спасший мне жизнь, можно побольше уважения, ебаная ты сука?

У этого человека четыре века. Волосы светлые, ершатся торчком. Тело белое-белое. Будто мертвое. Прямо как Цумико, умершая беспробудным сном. В душе Мэгуми шевелится что-то чернее черного от этой картины — как в проклятье было больше человеческого, чем в людях. Как его неаккуратно держат, сродни мешку с стухающим мясом.

Фусигуро заглядывает внутрь себя, где всегда была прожорливая дыра, и слышит только ее хриплое дыхание, да клекот сикигами, блуждающих по коридорам вен и кишок.

Время от времени, когда он слишком долго мучает ее голодом, она начинает жечь где-то под сердцем. Мэгуми подает этому вечно голодному зверю на блюде самые красивые сокровища, которые только можно изъять из внешнего мира. Они звенят и звенят, звенят и звенят, но их всегда не хватает.
Сегодня на горячее — его совесть и пара капель трусости в бокале. А сладкого не будет, чтобы не слишком разжирела, маленькая дрянь. Носить ее под сердцем стало совсем тяжело.
Тени внутри него щурятся, принюхиваясь к новым ощущениям, скалят пасти и глухо рычат.

Мэгуми говорит Сатору, — Спаси его. Это личное.

Темно-синие глаза — два сердца десяти теней — смотрят с вызовом. Мэгуми думает, что пусть за это решение в него бросят камень. Может, два-три. Или с каждого в Подразделении по булыжнику. Может, осыпят и засыпят проклятьями.

Сатору путает свои длинные, тонкие пальцы в черных как смоль волосах. Совсем как девять лет назад, когда они впервые встретились. И довольно шепчет — Ты стал так похож на меня.

Хочется воспротивиться. Сказать — Брешешь.
Я не умею. Я не умею быть тобой, как ни пытался. Говорить нужные слова не умею, не умею не накручивать себя, не умею любить тех, кто этого заслуживает, не умею не любить тех, кому эта любовь не нужна. Не умею выбрасывать не нужные вещи, менять непостоянности на стабильности, не умею тень проращивать на свету. Это, ты, ты блядь, светило всего этого проклятого мира, и я не умею гасить твое холодное, мерцающее сияние. Как не умею есть по режиму или сказать человеку, что он мне нужен. Не умею забывать имена и лица, хотя так тщательно притворяюсь, что забыл. Не умею радоваться хотя бы 40 минут внутри 24 часов, хотя причины якобы есть.

Я просто не умею жить, Сатору. Научи. Или брось в меня камень. Прожорливая тьма все проглотит, только предложи.

— Мэгуми, пойми. Cколько бы союзников рядом не было, умираешь ты в одиночестве. До смерти хотеть победить и победить через смерть — это разные вещи.  — Сатору говорит простое и очевидное, но Мэгуми равнодушен к низвергнутой истине.

— А если я хочу просто — умереть?

Сатору молчит. Молчит Мэгуми. Между ними воцаряется бесконечное молчание, от которого  сворачивается в трубочку аудиальный канал, а спокойствие с лица сползает вместе с кожей. Становится так оглушительно тихо, как после поцелуев бомб, подаренных Хиросиме. Внутри Мэгуми уже давно паразитирует ядерная зима. Сад теневых Химер внутри вечно сияющей планеты.

Дешево. Вот чего стоят увещевания Сатору о величии. Мэгуми может и дурак, но в значительной степени меньше остальных. Он отлично знает, что каждого, в мире магов, в конце ожидает только персональный эшафот, да чтение ритуальных сутр как запоздалое эхо прерванной жизни. И все разговоры о величии — пыль, которую развеют ветра безвременья.

Эта милая сердцу симфония, состоящая из точек в некрологе, звоне цинковых колыбелей и хрипа крематориев, строит из Мэгуми личность. Чтобы в конечном счете проглотить меня и уничтожить, думает про себя Фусигуро, сковыривая грязным ногтем заусенец. Обнаженное мясо щиплется от жгучего прикосновения воздуха. В такие моменты Мэгуми улыбается, так как боль всегда оставляет его у самого края точки невозврата. Преисподняя внутри строилась долго, выверено, по камню. Она строилась для разрушения и хаоса.

Мэгуми — меч о восьми рукоятях, и лезвие это лучше не обнажать. Они шепчутся за спиной, клича его божественным отступником. Сосудом Махораги. Вместилищем чудища, что не удавалось победить ни одному магу в истории.

Фусигуро слишком нежно и трепетно относится к вопросу, что же, в конце концов, его разрушит. Может, его смерть прячется в заливистом смехе Юдзи. Может, в упрямых причитаниях Нобары. А может оно тонет в небосводе, заключенном внутри Саторовых глаз. Кто из них бросит камень и, наконец-таки, раздробит ему башку?

Может, они разнесут его до основания, оставив только фундамент. Фундамент для начал, для стремления жить, для того, чтобы стать равным Сильнейшему.
Но в Мэгуми так и не бросают камнями.

Ему не с чего будет строить себя заново, и от этой мысли становится абсолютно спокойно, до ужаса хорошо. Что вместо него останется простое, ебаное «ничего».

Мэгуми рисует чернилами тысячи улыбчивых лиц, но необязательно счастливых. Рисует тех, кто обещает вернуться, но всегда забывает о своих обещаниях. Рисует заржавелое от крови лезвие и упрямо носит цветы на могилы потерявшихся в себе. Рисует свое нежное солнце, замерзая от его тепла все больше. Рисует тени, которых никто не видит — они попрятались в ярком свете других. Он рисует всех, кому должен. Он рисует их всех и громко-громко смеется. Потому что рисовать попросту не умел.

сай-3-7-295
эрис
сай-3-8-295
эрис
3-4-295
на вылазке с кейдом-6
сай-3-9-295
КРУТО
3-5-295
серьёзно

Клинок Эрис попадает дрегу точно в шею; через дыру в вакуум с шипением вытекает эфир. Второй дрег, зачем-то спрыгнув с щуки, едва ли успевает поднять пистолет – электрическая граната взрывается прямо у него под ногами. Эрис оглядывается, дабы убедиться, что веселье на этом закончилось – в лагере внезапно всё умолкает.

После нескольких лет охоты на ахамкар патрули на Земле кажутся наискучнейшей задачей из всех, что авангард может предложить – вырезать бусинки вместе с Сай и то интереснее, если честно.

Ну, наверное, по очевидным причинам, подсказывает ей Брия.

Так, нет.

Потрясающе непривычная тишина тянется как-то слишком долго, и только так Эрис замечает, что её напарник примерно в том же состоянии, что и подбитые фоллены; в голове проносится только многозначительное какого хрена. Пока призрак суетливо сплетает вокруг Кейда свет, аккуратная луна рассеивает закатный полумрак над лесом. У Эрис почти вырывается машинальное "ты в порядке?", но почему-то застревает где-то ещё на полпути – вместо элементарной вежливости получается тяжёлый вздох. Ей едва ли приходилось пересекаться с Кейдом-шесть, но почему-то с ним стойко ассоциируются те самые печальные задания, в которых тебе самому приходится нажимать на все кнопки и одновременно отбиваться от аколайтов.

Звучит, наверное, очень предвзято.

Ладно. Может быть, ну просто возможно. Чисто теоретически. Эрис не нравится Кейд, потому что Сай он кажется очень клёвым.

А вот это уже ну прямо невыносимо.

Вытащив из дрега свой нож, она подкидывает его пару раз в воздухе; Брия тем временем смело облетает лагерь, деловито осматривая пожитки фолленов. Серебристые грани её оболочки красиво переливаются в свете луны. Высокие кроны деревьев почти незаметно шелестят на ветру – Брия говорит, что это им просто повезло – судя по ежегодным сводкам, осенью здесь обычно ужасно. Эрис шустро осматривает палатки фолленов и небрежно пинает носком ботинка осколок небольшого прислужника. Знакомый голос, чуть искажённый аудиопередачей, едва слышно звучит у неё за спиной.

– Ты не можешь запомнить всё с первого раза или тебе просто так нравится слушать Андала?  – губы Эрис растягиваются в довольной улыбке, когда она поворачивается к Кейду.

Главное, думает Эрис, вовремя остановиться. Или нет.

– Если так, то нам лучше поторопиться, – Эрис морщится, пытаясь прикинуть время до самого Паламона и сколько ещё часов им понадобится, чтобы прошерстить все окрестности (математика явно не её сильная сторона). Чёлка под шлемом неприятно щекочет ей лоб. Здесь, в такой глуши, чтобы выжить, нужно уметь избегать патрулей дрегов и вандалов – мерзких стервятников, наслаждающихся резнёй. Даже дикие звери, холод и изнеможение казались сущими пустяками по сравнению с атакой фолленов. Для стражей, разумеется, и сами фоллены – сущий пустяк, но терроризирование простых жителей местных поселений вызывает у Эрис тревогу. Она вскидывает голову, прислушиваясь к тишине окружающего их леса – в те драгоценные секунды, когда Кейд как по волшебству не издаёт ни звука.

– Как хорошо, – она довольна, как кот, который только что стянул кусочек рыбы из сэндвича Шакса, – место охотника – здесь, а не за этими дурацкими стенами. Идём?

В башне даже спится хуже – кошмары, мучающие её ещё с охоты; они глупые и однообразные, но пугают своей реалистичностью и постоянностью. Ей не хочется верить, что хоть что-то из этого может оказаться правдой. Косточка ахамкары – это какой-то жутко нелогичный и сумасшедший талисман ну вот прямо в стиле Толанда; у Эрис до сих пор спутанные чувства по поводу того, что она в самом деле взяла эту гребанную кость. Глухая тревожность бьёт по ушам каждую ночь.

Сай говорит: не переживай так, всё проходит.
Но Сай не знает.
Эрис молчит.

– Ого, хорошая идея, – она вскидывает брови – Кейд не видит этого из-за шлема, но возможно улавливает сарказм в её тоне. – Брия, поможешь?

Пока её призрак, непривычно молчаливая в присутствии Кейда, сканирует для орбитальных энергосистем ящики фолленов, Эрис осторожно подглядывает в один из них, присев на корточки.

– Думаешь, если принести им оружие, оно правда достанется простым жителям, а не идиоту, который пользуется своей властью? – она вздыхает, размышляя над тем, почему авангард до сих пор не сделал хоть что-нибудь. Ей всегда казалось, что стражи существуют, чтобы помогать простым людям, а не просто прятаться за стенами города, изредка отбивая атаки то тут, то там. Паламон, может быть, никогда полностью и не переберётся в Последний город.

Эрис раздражённо снимает шлем, чтобы сдуть со лба чёлку, и переводит напряжённый взгляд на Кейда.

– Ну что, – Эрис точно не сможет остановиться, – прослушаешь ещё раз или как?

Ей почему-то вдруг очень весело. Кейду, она надеется, не очень.

Эрис бережно проводит рукой по плащу – прикреплённые к грубой ткани бусы, которые сделала для неё Сай, легко царапаются гранями о перчатки – и снова поднимается на ноги.

– Пойдем сначала на восток – Эрис кивает в сторону чащи леса, плавно переходящей в горы. – Фоллены любили разбивать лагеря в пещерах и прятать там всё своё добро.!

элли, господи, как ты?

элли выдумывает пятнадцать тысяч параллельных реальностей, все они пересекаются в красной точке под именем саймон, между собой имеют мало чего общего: в одной её насиловал отчим, в другой - отец тушил об неё сигареты, в третьей - мать подкладывала её под своего больного любовничка-педофила; никогда ничего хорошего. тонкая паутина возможностей между собой переплетается в клубок догадок и предположений, якорем служил красная точка

под именем саймон:

выдохни, всё хорошо, я рядом, твой отчим просто придурок. элли верит в телесную память и перерождение; элли верит в то, что саймон заботливо вкладывает ей в рот пережёванной кашицей и заставляет сглотнуть; элли верит, что когда-нибудь точно разберётся что из этого

произошло

на самом деле.

в портленде холодные дни и еще холодней ночи; приходится поёжиться даже в свитере с длинными рукавами - другие носить нельзя, небезопасно: люди будут задавать вопросы, ты же не хочешь рассказывать это еще раз? карту увечий элли носит на себе, как клеймо нелепой случайности, стыдливо прикрывает голые плечи, прячет синие венки на выпирающих ключицах ( откуда там снова синяк? ), никогда не носит короткие юбки. иначе люди увидят, иначе люди станут задавать вопросы, иначе иначе иначе. элли этого хватает в кабинете врачей: бесконечные расспросы на кресле у гинеколога, пока врач широко разводит колени, оставляя её неправильно уязвимой.

неправильно, кстати, что элли больше ничего к этому не чувствует.

- мисс грей, откуда у вас эти укусы?

я не знаю.

- мисс грей, откуда у вас эти отметины?

я не знаю.

- мисс грей, откуда у вас эти шрамы?

мой отец извращенец.

если поменять гинеколога, историю придётся рассказывать заново. вывернуть наружу то, что помнишь только по рассказам, каждый раз одно садистское удовольствие. переживи то, о чем ничего не знаешь: он издевался над нами с мамой / я сбежала из дома, когда мне исполнилось четырнадцать / отчим любил, когда я громко кричу / не ваше дело - нужное подчеркнуть. элли широко разводит колени, услужливо выставляя себя напоказ, но этого оказывается недостаточно, врачи постоянно лезут куда-то глубже. разводят подставку для ног шире и постоянно задают одни и те же вопросы.

неправильно, что элли ничего к этому не чувствует.

элли, господи, как ты?

я не знаю.

у неё соломенные перегидроленные волосы, отдающие цветом в ржавчину - такими дешевыми красками уже лет десять никто не пользуется; каре-зеленые глаза, вздёрнутый конопатый нос. имя элли вертит на языке, как лимонную конфету - кислит так, что рот наполняется слюной, а глаза слезами, - но вспомнить никак не удаётся.

- это я, сэм! не помнишь?!

сэм нет в пятнадцати тысячах выдуманных сюжетных реальностях даже второстепенным персонажем, поэтому элли глупо улыбается, неловко поджимает плечи к ушам, бегает взглядом в попытке найти хоть какой-нибудь якорь. у элли и этого не получается.

боже, ты так изменилась! кожа да кости! сидишь на диете? куда ты пропала после судебного заседания? правду говорят про саймона харрисона? милая, это он похитил тебя? говорят, что он держал тебя прямо в подвале в доме его бабушки? помнишь, в том, с жёлтым крыльцом. мне всегда казался он странным. хочешь попить кофе как-нибудь? расскажешь мне всё.

сэм (так её зовут?) неправильно возбуждённо спрашивает и спрашивает, элли едва ворочает языком во рту, соскребывая пару неловких неуверенных слов. приходится извиняться, говорить, что неправда - саймон её муж, у них маленькая дочь, он - отец, о котором можно было только мечтать. бесцветные тонкие волоски на руках встают дымом и ощетиниваются, в глазах темнеет, как будто кто-то снова закрывает в подвале дверь, кровь шумит в ушах, как морской прибой - слишком навязчиво. картинки перед глазами элли не контролирует, запах тела саймона появляется в ощущениях сам собой, вкус крови во рту жжётся между губой и десной упрямым напоминанием.

но элли ничего из этого не помнит.

ребра болят так, что колени подкашиваются, - вот бы схватиться за что-нибудь, - хруст от костей проходится вдоль позвоночника и оседает на челюсти, плечи невольно напрягаются, чтобы всё выдержать: да, конечно. встретимся на выходных?

у элли бледное лицо и синие губы, как у покойника, дрожь в руках и две таблетки анксиолитиков под языком. колено, вдавливающее хребет в пол, принадлежит сначала отчиму, потом отцу, затем саймону.

что из этого правда?

элли тянется за телефоном, в списке которых саймон на быстром наборе. палец зависает над единицей, затем соскальзывает. номер матери элли помнит наизусть, хотя очень старается его забыть бесчисленное множество раз.

элли, господи, как ты?

я не знаю. мам, можем поговорить?

ещё одна таблетка растворяется за пару секунд пока элли заходит в дом, капсула антидепрессантов скользит в горло без помощи воды, плечи трясутся как от мороза и пахнет почему-то не детской присыпкой и миндальным маслом, а

подвальной сыростью.

элли слышит как капает где-то вода - монотонно, собирая под собой злосчастную лужицу; оборачивается - ничего не находит, звук пропадает, зрение выходит расфокусом.

элли тошнит.

когда саймон смотрит на кортни, у элли в животе расходится тёплый клубок - хочется задержаться в дверном проёме подольше, смотреть как у него смешно выгибаются брови, когда он отыгрывает удивление, наблюдать как хохочет их дочь;

хочется спрятать кортни подальше от саймона

хочется дочь защитить

- встретила сегодня в городе сэм, - элли сама слышит как дрожит голос, как неестественно подгоняют друг друга торопливые нервные буквы. дрожь в плечах переходит на челюсть, элли жмётся плечом в дверной косяк, - не помню её. сказала, что мы дружили в старшей школе.

элли растерянно скользит взглядом по кухне, задерживает его на кортни. элли казалось, что нельзя любить сильнее, чем это получается с саймоном, но потом

почему так хочется вырвать кортни у него из рук?

что мы забыли, элли?

помнишь как пахнет сыростью?

саймон поправляет двумя пальцами очки на переносице, но на самом деле, оставляет кровящие укусы у элли на груди.

саймон поправляет двумя пальцами очки на переносице, но на самом деле, стягивает веревку у элли на шее до тех пор, пока она не отключится.

саймон поправляет двумя пальцами очки на переносице, но на самом деле, бьёт по щеке элли наотмашь, наваливается на неё сверху и задирает ей юбку требовательным движением.

саймон на вкус как миндальное масло и молоко.

саймон на вкус как нехватка воздуха и лунка от выбитого зуба.

саймон на вкус как полгода в подвале и бесконечные фотографии во время следствия.

элли тошнит.

кровь поспешно сходит от лица, скапливается в животе густыми тромбозными комками. элли смотрит на то как он поправляет очки, всё воспроизводится на скорости ноль пять.

- саймон, - напугаться и проглотить, чтобы не напугать кортни.

что мы забыли, элли?

Как известно, свято место пусто не бывает. Никто не уходит в пустоту, так что если где-то распадается большая корпорация, то все слетаются как стервятники, разрывая остатки, снимая тухлую плоть с костей, оставляя кругом лишь ошметки. Активы Амбреллы разлетелись как лимонад в жаркий день, оседая в липких загребущих руках, желающих ощутить прикосновение к истинной извращенной силе, способной поставить мир на колени. Вечная погоня за танатосом может сделать людей безумными в своих желаниях, толкая на то, о чем никто бы и не подумал в своих самых дерзких фантазиях.
Но есть сила страшнее — деньги. Лишь они могли посоперничать со всем тем, что таилось в тенях лабораторий под тусклым светом люминесцентных ламп. Холодный шелест купюр с мертвыми президентами был самым оглушительным звуком в мире, способным ввести в транс даже самого здравомыслящего человека. Так один получает силу, а другой…а другой груз, способный вывернуть тебя наизнанку покруче любого мутагена.
— Я на позиции, — Леон прошептал это, зная что каждый его осторожный шаг слышат с той стороны по наушнику. После испанских серых пейзажей и того уточненного замка, что принадлежал Салазару, тяжелая готическая архитектура немецкого особняка в окрестностях Дюссельдорфа навевала какой-то первобытный страх перед всеми тяжелыми деталями и этим давлением из вне. Его шаги гулко разносились по мраморному полу, даже не смотря на легкий гул от собравшихся людей. Оставалось надеяться, что замаскирован он был хорошо и этого вполне хватит.
— Ваше приглашение, — его остановил охранник, рассматривая Леона сверху вниз.
— О, да, конечно, — он тут же потянулся ко внутреннему карману, вытаскивая аккуратно сложенное письмо. Пока бумаги проверялись, он бегло посмотрел на собравшихся. Вон министр обороны Китая, поодаль пара арабских шейхов в своей традиционной одежде. Взгляд выцепил пару разыскиваемых террористов. Удивительно, как правительство решило сделать все тайно, а не накрыть это место одним махом? Что-то подсказывало Леону, что на самом деле он на стороне то совсем хороших парней, а скорее делает так, чтобы просто секреты не попали в руки не тех, кто выгоден американскому правительству. Не о таком он в свое время мечтал, но по крайней мере он в какой-то степени все равно спасает все от новой катастрофы. Так ведь? Подкорка прямо орала, что это слишком наивная мысль.
— Да, все в порядке. Удачи на аукционе, доктор Лазевски, — охранник протянул документы обратно, пропуская его за ограждение к остальным гостям.
Он сильнее сжал ручку дипломата. Пусть Кеннеди и был достаточно результативным агентом, все же для работы под прикрытием подходил слабо. Его отправили только потому, что он лично видел все образцы и сможет выцепить их среди всего остального. Но нет, для такой работы он не был создан. Вот если бы это место надо было вы поднять на воздух, то это уже другой разговор. Он вздохнул и поправил очки — часть своей маскировки. Вообще выглядел он нелепо, по его мнению. Лучше уж тактическая разгрузка и рукоять тяжелого пистолета, что немного оттягивает руку. А сейчас у него только пластиковый пистолет малой мощности в потайном отделении дипломата под стопками купюр, чтобы сканер на вход не засек.
Странно было то, что он знает половину этих лиц. Многих можно было бы и не заподозрить, если бы он не увидел их тут. Это странное ощущение не давало ему покоя, скребя где-то в горле. У других же список преступлений был таков, что выводил в высшую лигу. Это тебе не кошельки на улице воровать или грабить алкогольный магазин, тут ворочают миллионами. За большинством из них Интерпол охотится годами, скорее играя в кошки-мышки, пытаясь посмотреть, а что они еще выкинут и приведут ли к рыбе покрупнее. Дурацкая система, которая раздражала как камень в ботинке.
Леон отошел к фуршетному столу, стараясь подмечать каждую деталь.
— Мне надо за чем-то еще следить особенным. Вы знали, что тут есть представители Pfizer? — парочка щеголей поодаль что-то обсуждала с типами, которые, судя по количеству шрамов на лице, должны были носить не смокинги, а униформу цвета хакки и подавлять восстание в очередной африканской стране.
— Да, агент Кеннеди, нам это известно. Помните, приоритетная задача — экспериментальный газ на основе выделения Лас-плагос. Не торгуйтесь за другое, помните о цели, — спокойный голос куратор на той стороне нежно полился в ухо, немного успокаивая.
Взгляд его был прикован к сцене, где скоро начнется аукцион. Он выдохнул, потянувшись к канапе на столе, пытаясь унять некое волнение. Наконец свет прожектора был направлен на стойку ведущего аукциона, куда поднялся суховатый пожилой немец, которого вот-вот, судя по виду, разобьет инсульт. Он прокашлялся и дрожащим голосом с сильным акцентом обратился к собравшимся.
— Господа, думаю не стоит говорить как мы рады, что вы нашли время в своем заполненном графике, чтобы прийти сегодня к нам! Напоминаю о правилах нашего аукциона — начальная стоимость не оспаривается. Оплата производится полностью наличкой, либо предоплатой в размере пятидесяти процентов купюрами, вторая половина транзакцией через крпитовалюту. Будет вежливы, если вы упустили какой-то лот, попрошу вас не устраивать сцены. Наши…спонсоры четко передали, что будет с нарушителями, — он многозначительно посмотрел на охрану с тяжелым оружием, которой был напичкан весь зал — А теперь перейдем к первому лоту, и это у нас записи…
Дальше он не слушал. Первые пару лотов можно было пропустить. Придется поучавствовать в пару торгов для отвода глаз, чтобы никто ничего не заподозрил. Но его цель была многим позже. И неужели всем толстосумам так нравятся аукционы? Скука смертная. Или просто когда у тебя есть деньги, простые развлечения перестают будоражить кровь?
Он поднял взгляд, осматривая балкончик второго этажа, ища хорошую позицию, с которой будет отличный обзор на весь зал. И наконец его глаз зацепился за что-то. Ярко-красное пятно, словно кровь на сером граните, что тут же бросалось в глаза и приковывало к себе. Он нахмурился, пытаясь откинуть мысль, что он видел перед собой ЕЁ. И почему каждый раз, когда в его жизни появляется оружие массового поражения, то тут же появляется она?
Скользя между людей, он быстро поднялся на балкон второго этажа по лестнице, подходя к девушке, которую заприметил. Она словно хотела, чтобы ее увидели, словно знала, что он будет тут. Что поделать, если Ада хотела быть незаметной — она умела это делать, но тут она прямо кричала всем своим видом — подходи, я кусаюсь не больно.
— Тебя я ожидал тут увидеть меньше всего, Ада, — тихо произнес он, останавливаясь у нее за спиной.