[indent] Она рада тому, что они смогли все таки дождаться практически того времени, когда смогут сыграть свадьбу. И ее не пугало то, что им придётся пройти снова несколько испытаний, чтобы найти всех богов египетского пантеона для этого.
Когда девушка меняла так сказать свой наряд, ее любимый бог не выдержал и притянув к себе, поцеловал. Амэ только ответила ему на поцелуй, обвивая руками его могучую шею, при этом заметив что его наряд тоже сменился.
- Да я смотрю, кому не в терпёж остаться со мной наедине? Я старалась, чтобы не было жарко, но при этом не было и слишком откровенно. Не говоря о твоём наряде. - Она рукой указала на тогу бога, при этом не отрывая взгляда. - Вот только очень надеюсь что это все достается только мне. - Эти слова богиня произнесла с ехидной улыбкой. Тут Собек подкинул свиток вверх, чтобы понимать сколько богов им предстоит обойти, для того чтобы собрать подписи для разрешения их свадьбы. Их оказалось не так много, как думала Амэ, всего пятеро. И первой кого предложил Собек так сказать навестить, была Нейт, богиня войны.
- Как выглядит эта ваша богиня войны? Ну я в том смысле, красивая, милая или же грозная и твердая характером? - А что, ей стало интересно, ведь она мало знала о египетском пантеоне и его богах. Богов только своего пантеона она знала хорошо, и практически ни с кем из них никогда не конфликтовала, поэтому наверное весь японский пантеон был согласен на их брак с Собеком.
[indent] Так как они находились на Земле, в храме египетских богов, а вокруг неожиданно стали появляться люди, которые приходили поклонится богам.
- А вот теперь я ни чего не понимаю. Если мы в храме, то почему тут простые люди? Или же мы находимся в земном храме? - Она взяла молодого человека за руку, понимая что сейчас на них станут пялится, сделала пару движений руками и над ними образовалась аура, которая не дает видит их настоящий вид. - А то не дай бог еще произойдёт. Поэтому советую отправится к Ней прямо сейчас. - Поторопила девушка бога, чтобы они покинули храм.
В Японии многие люди приходя в храм, всегда сначала просили богов разрешения на вход в храм, а потом когда войдя во внутрь благодарили за разрешения. Возможно в Египте и в других странах свои обычая, но тут она не услышала людей, которые просят разрешения войти в храм. Вспомнив сейчас о словам Собака о том, чтобы она держалась рядом, она быстренько ответила.
- Ни в коем случае не отойду. А то я точно не сильна в замках и ловушках. И как то не хочется в ним попадать и тем более чтобы в них попал ты из за меня. Поэтому я сто процентов буду постоянно рядом с тобой. - Аме снова мило ему улыбнулась, после чего чмокнула в щёчку, после чего отправились в путь, к богине Нейт. Благо они могли открывать порталы, но мама предупреждала чтобы они как можно реже ими пользовались, поэтому это путешествие им придётся как то обойтись без них и обойти всех богов на своих двоих, так сказать. И сейчас она молилась только одному, чтобы ее ноги не устали, ведь она подумала обо всем, когда меняла наряд, кроме обуви в которой будет ходить сейчас.

вспышка! хлоя перед ней заплаканная, промокшая от дождя. хлоя говорит о выборе, который может сделать только макс. маяк над их головами трещит, но не падает. у макс жжет шею от уколов, ей нужно зеркало, чтобы проверить, насколько расширены ее зрачки.

макс оглядывается на шторм, берег, аркадию бэй.
о каком выборе идет речь?
это все — уже ее: непоправимое, окончательное.

хлоя говорит: это единственный выход. хлоя говорит: я не заслуживаю этого. хлоя сует ей в руки фотографию бабочки, хлоя повторяет: ты просто откладывала неизбежное. макс хочет встряхнуть ее за плечи, макс хочет спросить, почему это — не ее тоже: разрушенное, изуродованное.

макс говорит:
— нет.

она не дожидается протеста. но она видит его зародыш, порыв меньше секунды, и его достаточно, чтобы макс подняла руку: это предупреждение вместо выстрела в воздух, который никогда не случится. макс не говорит, что у нее достаточно других фотографий — макс рвет единственную, которую хлоя берегла ради.

ветер подхватывает останки доказательства. макс вдыхает бурю, которая — ее, макс слышит смерть, которая — ее, макс вспоминает и перебирает фотокарточки памяти, пока фокус не останавливается на.

— нам нужно в проявочную.

макс не хочет спрашивать хлою, предупредила ли она дэвида. макс спрашивает хлою несколько раз, сообщила ли она дэвиду координаты. у макс болит лицо после удара штативом, макс тошнит после вида мертвого дэвида, макс смотрит в размытое дождем окном и говорит ехать в эпицентр шторма быстрее.

хлоя спорит с ней. хлоя не перечит ей. хлоя говорит про опасность, хлоя спрашивает, в порядке ли джойс. макс не высматривает горящие два кита и тела между обломками. макс знает дорогу к амбару, в амбаре, вниз к бункеру наизусть. макс ждет живого, мертвого джефферсона, макс ждет мертвого, живого дэвида, макс оставляет мокрые следы кед по мигающему коридору и просит о единственном.

макс спотыкается о порог проявочной и держится за стену. макс видит связанного джефферсона, дэвида с пистолетом, наконец-то делает выдох. на стучащем под ключицей смотрит на викторию связанную на полу, в полиэтиленовом мешке, свет моргает несколько раз, макс видит живую викторию на диване, и у нее подкашиваются совсем слабые ноги.

все в порядке. теперь у макс есть план.

что-то говорит дэвид, что-то говорит хлоя, макс переводит взгляд на джефферсона без сознания. макс бьет его по ребрам несколько раз. макс загоняет в его шею слишком много иголок. макс просит дэвида застрелить его, макс выхватывает пистолет из его руки и спускает курок сама. щелк!

макс перешагивает разбитый фотоаппарат, проходит мимо снова живого джефферсона. макс доходит до виктории неровным шагом, не доходит до дивана, упирается коленями в пол. вытирает кровь, когда железо горчит на губах. разглядывает следы на запястьях, серую блеклость лица. бункер дрожит, руки макс тоже дрожат.

— ты в порядке? — вопрос шелестит утверждением.

элли, господи, как ты?

элли выдумывает пятнадцать тысяч параллельных реальностей, все они пересекаются в красной точке под именем саймон, между собой имеют мало чего общего: в одной её насиловал отчим, в другой - отец тушил об неё сигареты, в третьей - мать подкладывала её под своего больного любовничка-педофила; никогда ничего хорошего. тонкая паутина возможностей между собой переплетается в клубок догадок и предположений, якорем служил красная точка

под именем саймон:

выдохни, всё хорошо, я рядом, твой отчим просто придурок. элли верит в телесную память и перерождение; элли верит в то, что саймон заботливо вкладывает ей в рот пережёванной кашицей и заставляет сглотнуть; элли верит, что когда-нибудь точно разберётся что из этого

произошло

на самом деле.

в портленде холодные дни и еще холодней ночи; приходится поёжиться даже в свитере с длинными рукавами - другие носить нельзя, небезопасно: люди будут задавать вопросы, ты же не хочешь рассказывать это еще раз? карту увечий элли носит на себе, как клеймо нелепой случайности, стыдливо прикрывает голые плечи, прячет синие венки на выпирающих ключицах ( откуда там снова синяк? ), никогда не носит короткие юбки. иначе люди увидят, иначе люди станут задавать вопросы, иначе иначе иначе. элли этого хватает в кабинете врачей: бесконечные расспросы на кресле у гинеколога, пока врач широко разводит колени, оставляя её неправильно уязвимой.

неправильно, кстати, что элли больше ничего к этому не чувствует.

- мисс грей, откуда у вас эти укусы?

я не знаю.

- мисс грей, откуда у вас эти отметины?

я не знаю.

- мисс грей, откуда у вас эти шрамы?

мой отец извращенец.

если поменять гинеколога, историю придётся рассказывать заново. вывернуть наружу то, что помнишь только по рассказам, каждый раз одно садистское удовольствие. переживи то, о чем ничего не знаешь: он издевался над нами с мамой / я сбежала из дома, когда мне исполнилось четырнадцать / отчим любил, когда я громко кричу / не ваше дело - нужное подчеркнуть. элли широко разводит колени, услужливо выставляя себя напоказ, но этого оказывается недостаточно, врачи постоянно лезут куда-то глубже. разводят подставку для ног шире и постоянно задают одни и те же вопросы.

неправильно, что элли ничего к этому не чувствует.

элли, господи, как ты?

я не знаю.

у неё соломенные перегидроленные волосы, отдающие цветом в ржавчину - такими дешевыми красками уже лет десять никто не пользуется; каре-зеленые глаза, вздёрнутый конопатый нос. имя элли вертит на языке, как лимонную конфету - кислит так, что рот наполняется слюной, а глаза слезами, - но вспомнить никак не удаётся.

- это я, сэм! не помнишь?!

сэм нет в пятнадцати тысячах выдуманных сюжетных реальностях даже второстепенным персонажем, поэтому элли глупо улыбается, неловко поджимает плечи к ушам, бегает взглядом в попытке найти хоть какой-нибудь якорь. у элли и этого не получается.

боже, ты так изменилась! кожа да кости! сидишь на диете? куда ты пропала после судебного заседания? правду говорят про саймона харрисона? милая, это он похитил тебя? говорят, что он держал тебя прямо в подвале в доме его бабушки? помнишь, в том, с жёлтым крыльцом. мне всегда казался он странным. хочешь попить кофе как-нибудь? расскажешь мне всё.

сэм (так её зовут?) неправильно возбуждённо спрашивает и спрашивает, элли едва ворочает языком во рту, соскребывая пару неловких неуверенных слов. приходится извиняться, говорить, что неправда - саймон её муж, у них маленькая дочь, он - отец, о котором можно было только мечтать. бесцветные тонкие волоски на руках встают дымом и ощетиниваются, в глазах темнеет, как будто кто-то снова закрывает в подвале дверь, кровь шумит в ушах, как морской прибой - слишком навязчиво. картинки перед глазами элли не контролирует, запах тела саймона появляется в ощущениях сам собой, вкус крови во рту жжётся между губой и десной упрямым напоминанием.

но элли ничего из этого не помнит.

ребра болят так, что колени подкашиваются, - вот бы схватиться за что-нибудь, - хруст от костей проходится вдоль позвоночника и оседает на челюсти, плечи невольно напрягаются, чтобы всё выдержать: да, конечно. встретимся на выходных?

у элли бледное лицо и синие губы, как у покойника, дрожь в руках и две таблетки анксиолитиков под языком. колено, вдавливающее хребет в пол, принадлежит сначала отчиму, потом отцу, затем саймону.

что из этого правда?

элли тянется за телефоном, в списке которых саймон на быстром наборе. палец зависает над единицей, затем соскальзывает. номер матери элли помнит наизусть, хотя очень старается его забыть бесчисленное множество раз.

элли, господи, как ты?

я не знаю. мам, можем поговорить?

ещё одна таблетка растворяется за пару секунд пока элли заходит в дом, капсула антидепрессантов скользит в горло без помощи воды, плечи трясутся как от мороза и пахнет почему-то не детской присыпкой и миндальным маслом, а

подвальной сыростью.

элли слышит как капает где-то вода - монотонно, собирая под собой злосчастную лужицу; оборачивается - ничего не находит, звук пропадает, зрение выходит расфокусом.

элли тошнит.

когда саймон смотрит на кортни, у элли в животе расходится тёплый клубок - хочется задержаться в дверном проёме подольше, смотреть как у него смешно выгибаются брови, когда он отыгрывает удивление, наблюдать как хохочет их дочь;

хочется спрятать кортни подальше от саймона

хочется дочь защитить

- встретила сегодня в городе сэм, - элли сама слышит как дрожит голос, как неестественно подгоняют друг друга торопливые нервные буквы. дрожь в плечах переходит на челюсть, элли жмётся плечом в дверной косяк, - не помню её. сказала, что мы дружили в старшей школе.

элли растерянно скользит взглядом по кухне, задерживает его на кортни. элли казалось, что нельзя любить сильнее, чем это получается с саймоном, но потом

почему так хочется вырвать кортни у него из рук?

что мы забыли, элли?

помнишь как пахнет сыростью?

саймон поправляет двумя пальцами очки на переносице, но на самом деле, оставляет кровящие укусы у элли на груди.

саймон поправляет двумя пальцами очки на переносице, но на самом деле, стягивает веревку у элли на шее до тех пор, пока она не отключится.

саймон поправляет двумя пальцами очки на переносице, но на самом деле, бьёт по щеке элли наотмашь, наваливается на неё сверху и задирает ей юбку требовательным движением.

саймон на вкус как миндальное масло и молоко.

саймон на вкус как нехватка воздуха и лунка от выбитого зуба.

саймон на вкус как полгода в подвале и бесконечные фотографии во время следствия.

элли тошнит.

кровь поспешно сходит от лица, скапливается в животе густыми тромбозными комками. элли смотрит на то как он поправляет очки, всё воспроизводится на скорости ноль пять.

- саймон, - напугаться и проглотить, чтобы не напугать кортни.

что мы забыли, элли?

[indent] понимание человеческой природы делает восприятие многих поступков куда проще — не приходится более голову ломать над тем, почему происходят_случаются те или иные вещи, ведь ответ всему — человек ;; в озлобленности собственной, когда все мирское [ недоброе // зловещее // хорошо скрываемое под слоями чего-то сносного и добропорядочного ] тянет личность на самое-самое дно, а она и не сопротивляется — каждый грех становится лишь более явным, оголяясь, словно нерв, к которому прикасаться дозволено только осторожно, дабы не навредить, но изучить более подробно, рассмотреть, будто под стеклом увеличительным и сделать для себя какие-то выводы о том, кем этот человек является без всяких попыток скрыть свою настоящую личину. в замкнутом пространстве сложно сыскать для себя подходящее развлечение на какой-то длительный промежуток времени — [ на всю жизнь, если быть честным хотя бы с самим собой ] — и приходится идти на крайние меры, потому что ему дают своеобразный выбор без выбора: нет иного выхода, окромя того, где голову склонить в немом и тихом согласии, потупив взгляд вниз — там под ноги, где носком изношенного и порядком затертого белого кроссовка он разрывает землю, вырывает травинки, растирая их в своей глубокой задумчивости, — ведь круговая порука возложенных на него обязательств никуда не денется, как бы того ни хотелось ;; всегда найдутся те, кто сможет прийти к нему [ они все, что душами случайными здесь являются ], и всегда найдутся те, кто сможет прийти за ними / к ним — у него на плечах какая-то смехотворная обязанность, которая должна была в первозданном своем виде стать не более, чем простым делом, направленным на то, чтобы поддерживать благо здешнего мира, а в итоге все это превращается в игру, потому что ничего более в таком отдаленном от всего человечества мире делать нечего. и временами, когда катастрофическая скука вкупе с острым умом способны придумать идею, отвратительность коей никак нельзя измерить — там каждый показатель превысит доступную границу на двоих полярностях, — приходится идти на поводу у своих собственных внутренних демонов, столь сильно жаждущих познать новые эмоции. хотя бы немного.

[indent] жизнь его в этом месте ощущается какой-то смехотворной издевкой, потому что сложно отделаться от мыслей о том, что до этого было что-то другое, о чем сейчас уже и не упомнить толком ;; денис отдает себе отчет в том, что сюда люди попадают только одним конкретным образом, но как конкретно удалось попасть ему — та еще сложная математическая задача с несколькими звездочками, разгадать кою не удается уже длительный промежуток времени по одной простой причине — ему не позволяют этого сделать, ограничивая все желания, обрубая на корню стремления, ведь нет лучшего поощрения, нежели отсутствие наказания, и здесь та же схема работает на отлично: в моменте своего нахождения_заточения_заключения в клетке безвылазно, где на каком-то постоянном основании только то и остается, что о смысле жизни размышлять и с ума сходить, несмело радуясь возможности никогда более не ощущать дикие приступы головной боли ;; он не помнит почему  так сильно боится этих ощущение, что приобретают характер какого-то фантомного, когда в висках сдавливает до безобразия сильно, когда невыносимо даже дышать — болью головной пронизывает каждую клетку тела, неизменно отдавая куда-то в затылок, скручивая до такого состояния, что со всего разбега хочется только головой в стену, лишь бы насильно вывести себя из активного состояния хотя бы на какой-то промежуток времени. и он этих ощущений боится, но сыскать вполне логичной причины для данного опасения совершенно не может, предпочитая в конечном итоге просто-напросто отмахиваться от каждого такого размышления, забивая все раздумья дымом сигаретным тех сигарет, что из годами потрепанной пачки не уменьшаются, всегда оставаясь в начальном числе — пятнадцать.
пятнадцать сигарет — это стартовая точка, откуда его жизнь начинается каждое утро заново.

[indent] пятнадцать сигарет — это якорь, за который денис цепляется остатками здравости собственного разума, ибо никакой другой альтернативы обнаружить здесь попросту не может, предпочитая держаться хотя бы за что-то маломальское, но вполне стабильное, отсылающее образами мысленными той жизни давней, которая в отрыве от общей хуевой реальности всплывает чем-то максимально недосягаемым и уже таким ненужным.

[indent] пятнадцать сигарет — это двенадцать сигарет после того, как он заходит поутру в гости к арине, стараясь никак не реагировать на уже порядком привычную картину того, где ее не_очень_умная мать продолжает издавать нечленораздельные звуки. он у нее не задерживается слишком надолго: обмен планами на день — будто в этой блядской клетке можно заниматься чем-то другим, кроме бездумного хождения по окрестностям, — чашка горячего чая с бутербродом, которые в глотке комом встают из-за сомнительной свежести предложенных продуктов, как и мыслей о том, из кого сделана колбаса.

[indent] на одиннадцатой сигарете денис понимает, что что-то меняется разительно — жизнь перестает быть на ощущение столь томной, когда в поле его зрения возникает толпа залетных туристов, а в голове тотчас оседает просто осознание: это ему нужно будет с ними всеми разобраться ;; методично сводить других людей с ума, доводить до ручки, предлагать им на соблазн все те грехи, которые при долгом наблюдении можно из самого нутра достать — и в таких полумерах жизнь начинает считываться красками, ибо получается прожить какое-то время потешаясь над другими. арина бесконечно спрашивает у него [ как тебе еще не надоело этим заниматься? // это моя единственная возможность ощутить, что я живу, а не существую или пытаюсь выжить, как все здесь, понимаешь?  ] и своими большими-большими глазами понимающе смотрит, но губы в улыбке насмешливой дергает, только в итоге пожимая плечами, мол, глупость какая-то ;; его пугает ее умение достичь самого нутра лишь одним только молчанием — она глазами светлыми резко вспарывает кожу на грудине, проникает любопытством тишины далеко за ребра, едва ли не сжимая в плотные тиски бешенное сердце, намеревающееся то ли сорваться, то ли изнемочь окончательно и остановиться, — а после резко понизить градус страха, будто бы отпуская и позволяя уйти.

[indent] денис поначалу наблюдает издалека: не возникает на виду у этих залетных туристов — присматривается, считает сколько там вообще человек, —  и следом за ними тенью между деревьев бредет, выхватывая из их разговоров для себя полезную информацию, что напрямую заключается в том, что они здесь для того, чтобы в монастыре «чудодейственном» оказаться, так еще и приехали из москвы ;; путь неблизкий был проделан, но как-то даже их всех жаль огорчать о том, что нет никакого чуда, да и не будет для них уже никогда — не спасутся, не уйдут, разве только помолиться смогут сумасшедшему батюшке, что из раза в раз приговаривает про необходимость покончить с хозяином, на дениса так внимательно_умоляюще смотрит, словно хочет в нем найти ту смелость, что позволит провернуть столь смелое дело, а денису не столько наплевать, сколько поебать на положение дел — его никто особо-то и не третирует, так и чесаться незачем.

[indent] шевелиться приходится только в моменты, когда есть необходимость выполнить поручение ;; сплоховать он никак не может — и делает то, что делает всегда: к черте подводит людей случайных, абсолютно ему малознакомых, все же обнаружив небольшую пробоину в криптоните каждого. для каждого существует свой страх и свой грех, суть только в том, чтобы правильно их распределить на чаше весов для каждого отдельно — некоторым людям не нужно давать соблазн лучшего, когда как им вполне будет достаточно боли от самого худшего. так и случается с одной из девушек — кажется, катя, насколько он смог расслышать и узнать, проведя с ними некоторое время, пусть и поодаль, — а сам денис всплывает случайным образом: просто местный житель, который приехал погостить у бабушки, ведь возрастом он вряд ли отличается от этих «туристов». и этот случайный житель оказывается таким небезразличным, что старательно пытается влиться в их небольшую компанию — какой-то рослый кудрявый пацан косится на него недоверчиво, но денис в ответ только улыбается расслаблено и предлагает сигарету, — поэтому ходит вместе с ними по всем тем протоптанным дорожкам ;; ветровка от прохладного вечернего воздуха едва ли спасает, как и натянутая под нее футболка, но ему кажется, что иногда попытка ощутить температуру вокруг — не более, чем извращённая симуляция жизни, поэтому денис только плечами дергает и поворачивается к одной из девушек, что всегда с глазами вниз опущенными ходит, скрещивая руки на груди, будто боится, что кто-то сможет к ней в душу заглянуть и увидеть что-то.

[indent] — ну, она могла в лесу заблудиться, только я не советую вам туда идти так поздно, перед ночью особенно, — тот самый рослый кудрявый пацан, кой максимом зовется, недоверчиво улыбается и смотрит на него неустанно, словно намеревается на чистую воду его вывести, но к огромному сожалению максима — взглядом его уделать может только арина. — вы бы наоборот лучше отдохнули, что ли… — денис пожимает плечами, а максим к нему ближе подходит и приобнимает рукой одной, нависает буквально всем телом.

[indent] — а ты чего так за нас беспокоишься, а? — в словах буквально сочится лейтмотивом «ты здесь не пришей пизде рукав, друг». на подобные выпады удается реагировать слабой улыбкой, ведь он подмечает напряжение в лицах двух девчонок — никакие драки устраивать никто не собирается, он просто подключит тяжелую артиллерию и сплавит этого дебила самому опасному человеку в этой деревне, который его сотрет в пыль личностную, — посему денис пальцами двумя обхватывает ткань на рукаве чужой одежды, убирая от себя ту, словно какого-то ядовитого паразита, дергая плечами.

[indent]  — тут редко встретишь ровесников, я уже даже заскучал, поэтому и не хочу, чтобы с кем-то из вас случилось что-то херовое, — за редким исключением одного кудрявого долбаеба, но это умалчивается, пусть и читается в карем оттенке его глаз, как очевидный намек и претензия на неприязнь. — но если хотите поискать ее сейчас, то можем обойти дома, окраины леса, я прихвачу фонарики из дома, окей? это если прям до утра не терпит, — денис их взглядом обводит, смотрит достаточно внимательно, словно продолжает про себя изучать каждого, определяя для себя те самые слабые точки. — разделимся по парам, например. ты пойдешь вот с ней, — кивком головы он указывается на девочку, что наружности далеко не славянской, что на них всех смотрит таким диким взглядом, будто сбежать сюда решила от собственных бесов, да только они ее и здесь найдут. — а я вот с ней пойду, — самый прозрачный намек на то, что соню он ему не отдаст ;; макс, очевидно, таким раскладом остается не очень-то и доволен, но денису на чужие недовольства в большинстве своем кристально похуй, потому что он от них всех предпочитает взять максимум — в сплошной тоске здешних «красот», когда скука заставляет сходить с ума, за глоток свежего воздуха и возможность провести время с живыми людьми, что все-аки встречаются время от времени, но крайне редко, он находит возможность отвести душу просто поговорив с людьми. дополнительный приятный бонус — симпатичные девчонки, что радуют не только глаза, но и душу, пусть аринка зачастую возмущается о том, что все они одинаковые до ужаса, а у нее вот красота настоящая [ с десяток въедливых комментариев от дениса слышит в такие моменты, мол, правда настоящая, а ты ничего для этого не делала даже да? ], но почему-то именно она цепляет его, тянет к себе весь тот фокус внимания, что еще может остаться в пределах безумия черепного, выращенного одиночество таким явным и невыносимым, кое неустанно мешается с жестокостью, к которой денис вынужден прибегать, лишь бы не стать очередным.

[indent]  она — с_о_н_я — выглядит так, будто не должна быть здесь совершенно ;; каждый человек [ душа его ] в топи оказывается по индивидуальной нужде, стараясь сыскать для себя ответы на столько потаенных смыслов, пройти с десяток испытаний, а вот соня кажется ему телом инородным, что занозой из кожи обычно вынимают, лишь бы не довело до гниения, только вот соня, вероятно, до обратного довести может — до исцеления.

  [indent] — сходишь со мной за фонариками? просто за компанию, — денис обращается конкретно к ней, игнорирует всех остальных, совершенно не думай о том, что кому-то что-то может не понравиться. у него есть свои интересы, а они, право, куда важнее, нежели чье-то совершенно неважное мнение.

[indent] проблемы, которые волновали ещё вчера, остаются в предыдущем размере, прямо как крошечная туника и туфельки — сейчас при желании уместятся в нагрудный кармашек или в дырки от пуговиц. трещины на стене в подъезде, казавшиеся раньше огромными впадинами, еле проглядываются, скрываясь за мыльными разводами — видимо, уборщица, которую трехдюймовочка встретила на первом этаже, торопилась поскорее добавить своему лицу очередную порцию алкогольной одутловатости. и если бы не тотально-стрессовая ситуация, она обязательно была бы наказана проклятьем трезвости (королёва ма. б. пособие по формированию элементарных представлений о сглазах и порчах для начинающих фей; § разновидности танталовых мук; с. 348-367)

  [indent] в квартиру хаврона приходится звонить — кто-то излишне старательный превратил её стены в la cueva de altamira. судя по тому, что защитные руны света миксовались с тёмными, работали сразу два художника, которым трехдюймовочка чуть позже обязательно вышлет благодарственные письма с трясавицей.

  [indent] собственное тело кажется до ужаса огромным, но не дотягивается даже до старого дверного звонка, игнорирующего существование детей, гномов, лепреконов и всех, кто достаёт до отметки полутора метров, лишь встав на носочки. хотя к этой  облупленной, множество раз перекрашенной вместе с стенами подъезда и прожженной, видимо, самим будущим повелителем мрака, кнопке она бы и так не прикоснулась. масштабированная до размера шариковой ручки палочка-веер пятиударного действия выполняет грязную работу за хозяйку, вызывая мерзкую трель, которая способна заставить мученически скривить лицо весь этаж.

  [indent] — ну же, князёк, — фея шипит сквозь зубы, продолжая нетерпеливо тыкать в кнопку, чередуя отвратительные звуки с долями секунд тишины. сердце отсчитывает сто пятьдесят ударов в минуту — это в три раза меньше, чем обычно, но всё равно больше, чем нужно для нынешних исполинских размеров. история повторяется: ей снова приходится скрываться от погони в этой квартире, но в этот раз за кончики крыльев цепляется не доблестная маглиция, а собственная, невероятно огромная и до жути пугающая тень.

  [indent] безопасное место уже совсем близко, но, как это обычно бывает, самый последний шаг оказывается самым трудным. орфея от счастья с эвридикой отделили сомнения, насланные глумящимися стражами мрака, в нашем случае непреодолимым препятствием оказывается лень хаврона, не насланная никем и являющаяся исключительно природным даром. из-за непробиваемой защиты подзеркалить не получается, но трехдюймовочка и без этого догадывается, что эдины размышления ушли в сторону «если я никого не жду, значит и вставать с дивана к двери незачем». мысли об этом заставляют крылья, спрятанные под салатовым кейпом, дёргаться от раздражения.

  [indent] очередная пронзительная трель не оказывает стимулирующего эффекта, несчастный звонок оставлен в покое и фея переключает своё внимание на не менее многострадальную дверь. даже невооруженный истинным зрением сможет разглядеть пластилиновые разводы на уровне ног, которые обычный лопухоид перепутает с следами от ботинок. и, судя по лёгкому запаху гнили и приторных духов от дверного коврика, от слабоумия и отваги здесь умирали не только комиссионеры.

  [indent] если бы вокруг были зрители, трехдюймовочка обязательно разыграла сцену брезгливости с громкими вздохами и доставанием из ниоткуда шёлкового белого платочка, но градус эмоций слишком высок, а в такие минуты даже в лобызании с упырем уже ничего не смущает. сжатые кулачки начинают яростно стучать по мягкой дверной обивке, и в очередной из замахов дверь открывается — предательски вовнутрь.

  [indent] трехдюймовочка еле удерживает равновесие и делает шаг, оказываясь в квартире одной ногой.

  [indent] — насколько невоспитанным хамом нужно быть, чтобы так долго держать несчастную женщину у двери!?

[indent] проблемы, которые волновали ещё вчера, остаются в предыдущем размере, прямо как крошечная туника и туфельки — сейчас при желании уместятся в нагрудный кармашек или в дырки от пуговиц. трещины на стене в подъезде, казавшиеся раньше огромными впадинами, еле проглядываются, скрываясь за мыльными разводами — видимо, уборщица, которую трехдюймовочка встретила на первом этаже, торопилась поскорее добавить своему лицу очередную порцию алкогольной одутловатости. и если бы не тотально-стрессовая ситуация, она обязательно была бы наказана проклятьем трезвости (королёва ма. б. пособие по формированию элементарных представлений о сглазах и порчах для начинающих фей; § разновидности танталовых мук; с. 348-367)

  [indent] в квартиру хаврона приходится звонить — кто-то излишне старательный превратил её стены в la cueva de altamira. судя по тому, что защитные руны света миксовались с тёмными, работали сразу два художника, которым трехдюймовочка чуть позже обязательно вышлет благодарственные письма с трясавицей.

  [indent] собственное тело кажется до ужаса огромным, но не дотягивается даже до старого дверного звонка, игнорирующего существование детей, гномов, лепреконов и всех, кто достаёт до отметки полутора метров, лишь встав на носочки. хотя к этой  облупленной, множество раз перекрашенной вместе с стенами подъезда и прожженной, видимо, самим будущим повелителем мрака, кнопке она бы и так не прикоснулась. масштабированная до размера шариковой ручки палочка-веер пятиударного действия выполняет грязную работу за хозяйку, вызывая мерзкую трель, которая способна заставить мученически скривить лицо весь этаж.

  [indent] — ну же, князёк, — фея шипит сквозь зубы, продолжая нетерпеливо тыкать в кнопку, чередуя отвратительные звуки с долями секунд тишины. сердце отсчитывает сто пятьдесят ударов в минуту — это в три раза меньше, чем обычно, но всё равно больше, чем нужно для нынешних исполинских размеров. история повторяется: ей снова приходится скрываться от погони в этой квартире, но в этот раз за кончики крыльев цепляется не доблестная маглиция, а собственная, невероятно огромная и до жути пугающая тень.

  [indent] безопасное место уже совсем близко, но, как это обычно бывает, самый последний шаг оказывается самым трудным. орфея от счастья с эвридикой отделили сомнения, насланные глумящимися стражами мрака, в нашем случае непреодолимым препятствием оказывается лень хаврона, не насланная никем и являющаяся исключительно природным даром. из-за непробиваемой защиты подзеркалить не получается, но трехдюймовочка и без этого догадывается, что эдины размышления ушли в сторону «если я никого не жду, значит и вставать с дивана к двери незачем». мысли об этом заставляют крылья, спрятанные под салатовым кейпом, дёргаться от раздражения.

  [indent] очередная пронзительная трель не оказывает стимулирующего эффекта, несчастный звонок оставлен в покое и фея переключает своё внимание на не менее многострадальную дверь. даже невооруженный истинным зрением сможет разглядеть пластилиновые разводы на уровне ног, которые обычный лопухоид перепутает с следами от ботинок. и, судя по лёгкому запаху гнили и приторных духов от дверного коврика, от слабоумия и отваги здесь умирали не только комиссионеры.

  [indent] если бы вокруг были зрители, трехдюймовочка обязательно разыграла сцену брезгливости с громкими вздохами и доставанием из ниоткуда шёлкового белого платочка, но градус эмоций слишком высок, а в такие минуты даже в лобызании с упырем уже ничего не смущает. сжатые кулачки начинают яростно стучать по мягкой дверной обивке, и в очередной из замахов дверь открывается — предательски вовнутрь.

  [indent] трехдюймовочка еле удерживает равновесие и делает шаг, оказываясь в квартире одной ногой.

  [indent] — насколько невоспитанным хамом нужно быть, чтобы так долго держать несчастную женщину у двери!?

в последнее время реальность рядом с корнелией хейл ведёт себя неприлично; не ломается — сбивается. как дорогой, выверенный механизм, у которого безупречный корпус, идеальный блеск, все винты на месте — и только внутри что-то съехало на полмиллиметра. не скрипит. не трещит. просто начинает врать. стрелка идёт, но время больше не совпадает с дыханием. корнелия чувствует это не головой — телом.

совет кондракара снова говорит правильные слова. осторожные, округлённые, безопасные. «мы наблюдаем», «баланс сохраняется», «прямой угрозы не зафиксировано». древние голоса звучат так же ровно, как всегда, и так же бесполезно. корнелия стоит перед ними с прямой спиной, руки сцеплены за спиной, лицо спокойное — идеальная стражница, идеальная ученица. внутри всё скребётся. ей хочется встряхнуть этот зал, сдвинуть камни, заставить их признать очевидное: что что-то идёт не так.

[indent] но совет не чувствует жжения под рёбрами.
[indent]  [indent] совет не просыпается по ночам от ощущения, что в тебе кто-то дышит.

их бессилие злит сильнее, чем открытая враждебность. она не говорит об этом девочкам. не потому что не доверяет — потому что не умеет быть слабой вслух. потому что если она скажет, придётся признать, что контроль ускользает. и всё же тарани смотрит на неё дольше обычного. не задаёт вопросов, не давит — просто смотрит, с этим своим тихим, слишком внимательным взглядом. немой упрёк без обвинений. «ты не одна», читается в нём. хейл отворачивается первой.

на меридиане тоже — подозрительное затишье. слишком чистое. слишком вылизанное. мир, который пережил столько всего за последнее время, не имеет права быть таким спокойным. корнелия знает это интуитивно, на уровне костей. гладкость — это не безопасность. это подготовка. она не верит, что всё может быть хорошо просто так. и в этом фоне появляются они.

незнакомые мужчины возникают рядом слишком часто и слишком точно. не навязчиво — аккуратно, почти заботливо. бариста, протягивающий стакан с кофе, держит его на секунду дольше нормы, и тепло бумаги неожиданно обжигает пальцы. мужчина у входа в ледовый дворец открывает дверь, не глядя на таблички и расписания, будто заранее знает, кто именно сейчас войдёт. случайный собеседник в холле улыбается слишком осмысленно, говорит слишком выверенно, задаёт вопросы не о погоде и не о спорте — о нагрузке, о графиках, о том, как она «справляется».

[indent] все они разные.
[indent]  [indent] разные голоса, разные лица, разные манеры.
[indent]  [indent]  [indent] и все — неправильные.

неуловимо. на уровне ритма. паузы чуть длиннее, чем нужно. взгляды — слишком точные. будто кто-то примеряет мир, проверяет, не ослаб ли каркас.

после них остаётся жжение. оно не вспыхивает сразу. не как боль и не как страх. сначала — тихое тепло под кожей, едва заметное, будто в венах медленно растворяют металл. корнелия не замедляет шаг, не позволяет себе дрогнуть. она давно усвоила: боль — не повод терять форму. боль — это фон. но к вечеру тепло густеет, становится плотным, собирается в тяжёлый узел под рёбрами, давит на дыхание, заставляет считать вдохи внимательнее обычного.

[indent] раз.
[indent]  [indent] два.
[indent]  [indent]  [indent] три.

она держится ровно, пока реальность продолжает врать ей в лицо.

дом встречает её не тишиной — дисциплиной. тишина выученная, выдрессированная годами: ни один предмет не стоит случайно, ни одна поверхность не допускает лишнего. воздух ровный, прохладный, пахнет чистотой и чем-то нейтральным, почти стерильным. это не уют. это контроль. корнелия проходит внутрь, не разуваясь сразу, будто проверяет — мир всё ещё держится? стены не сместились? границы на месте?

всё стоит правильно. аккуратные полки. книги, выстроенные по высоте и цвету корешков. ровные линии мебели, острые углы, в которых не задерживается взгляд. она снимает пальто медленно, вешает его точно по центру крючка. поправляет — на миллиметр. как будто если порядок снаружи будет безупречным, беспорядок внутри тоже можно уговорить вести себя прилично. каблуки встают рядом, носками вперёд. сумка — на своё место. хейл дышит ровно, пока жжение под рёбрами тихо, терпимо.

в ванной холодный свет — белый, безжалостный. он не льстит и не прощает. зеркало напротив отражает её целиком, без искажений, без компромиссов. корнелия хейл смотрит на себя так, как смотрят на рабочий инструмент: проверяя целостность, пригодность, отсутствие трещин. прямая спина. выверенные черты. спокойствие, натянутое, как лёд перед прыжком. она расстёгивает блузку медленно. пуговица за пуговицей. металлический звук слишком громкий в тишине. без спешки. без эмоций. как ритуал. ткань расходится, и кожа под ней уже знает, что будет дальше. сначала — ничего. потом под поверхностью начинают проступать линии. тонкие, почти ласковые, будто тени от ветвей на воде. корнелия замирает на секунду, наблюдая, как они темнеют, становятся чётче, увереннее. жизнь внутри неё никогда не спрашивает разрешения. она закрывает глаза. делает медленный вдох. тянет зелёную нить.

магия отзывается сразу — сопротивлением. злым, упрямым, почти обиженным. будто её выдёргивают из почвы. пальцы режет, кожа лопается, и на ладонях выступает вязкая смола — тёплая, густая, пахнущая сырой землёй и чем-то глубже, старше. корнелия стискивает зубы. не ускоряется. не позволяет себе дрогнуть. цветы не выходят полностью. они никогда не выходят полностью. они просто засыпают, сворачиваются, притворяются частью её тела, как если бы всегда там были.

она открывает глаза. дыхание ровное. лицо — пустое. хейл перевязывает пальцы аккуратно, привычно. вытирает следы, смывает смолу, следит, чтобы ни капли не осталось на коже, на раковине, на плитке. возвращает себе лицо — то самое, которое знают все. холодное. собранное. правильное. но несостыковки не исчезают. они множатся.

люди не помнят разговоров. люди не помнят встреч. люди не помнят её. это не забывчивость. это не рассеянность. корнелия проверяет — осторожно, методично. возвращается в те же места, задаёт невинные вопросы, меняет формулировки, ловит взгляды. улыбки — вежливые. ответы — пустые. всё чисто. всё гладко. как будто её там никогда не было. как будто она — помеха, которую аккуратно вырезали из реальности. и каждый раз — жжение.

оно становится сильнее. злее. увереннее. будто кто-то привыкает к её присутствию. будто её тело — точка доступа. корнелия хейл не верит в совпадения. совпадения — это слабая дисциплина мышления, оправдание для тех, кто не хочет смотреть глубже. а здесь чувствуется структура. холодная, выверенная, рассчитанная до мелочей. знакомая — до неприятного узнавания. такая, какую она уже видела. такая, с которой она уже сталкивалась. и выжила. значит, и сейчас выживет.

исполняющий обязанности директора ледового дворца появляется внезапно, как временная подпорка. вчера его не было. сегодня он уже «в процессе», «временно», «на период реструктуризации». лицо нейтральное, выверенное до отсутствия черт; движения аккуратные, но без привычки к телу; имя правильное, гладкое, но не задерживающееся в памяти, как слово на чужом языке.

он путается в графиках. теряется в распределении льда, как будто видит схему впервые. кивает слишком часто — не подтверждая, а запоминая. задаёт одни и те же вопросы, меняя формулировки, но не суть. корнелия объясняет.

[indent] раз — спокойно, методично, с указанием времени и фамилий.
[indent]  [indent] два — медленнее, чётче, проверяя, куда именно он смотрит.
[indent]  [indent]  [indent] три — с едва заметным напряжением в челюсти.

на четвёртый раз жжение вспыхивает резко. не болью — всплеском. почти радостью, как если бы что-то внутри неё наконец сказало: «вот ты где».

и в этот момент у неё внутри всё встаёт на место. она понимает. не как откровение и не как страх. как тихий щелчок, когда механизм, долго собиравшийся из обломков, наконец замыкается. это вовсе не тот человек. не ошибка подбора персонала. это оболочка. маска, которая знает её слишком хорошо. знает ритм её дыхания. знает, где проходит граница терпения. знает, как долго она будет объяснять, прежде чем ударить.

корнелия хейл не ускоряется. не меняет интонацию. не выдаёт понимания. она решает рискнуть.

кабинет директора пахнет бумагой, холодным кофе и чем-то временным — как гостиничный номер, в котором никто не собирается оставаться. мебель новая, без следов привычки, будто купленная наспех и расставленная по инструкции. корнелия закрывает дверь тише, чем нужно. щелчок замка звучит слишком отчётливо. каблуки отзываются эхом. один шаг. ещё один. каждое движение осознанное, выверенное. внутри всё натянуто до предела, как лёд перед трещиной.

жжение встречает её сразу — горячее, плотное, почти довольное. как отклик. как подтверждение. корнелия улыбается. не своей рабочей улыбкой, не той, что предназначена для родителей учеников и спонсоров. другой. ленивой. опасной. она кладёт папку на стол, не открывая, словно вопрос графиков внезапно перестал иметь значение. подходит ближе. намеренно сокращает дистанцию, вторгаясь в личное пространство так, будто имеет на это право.

— странно, — говорит она спокойно, чуть растягивая слова, позволяя паузе повиснуть. — после вчерашней ночи ты выглядишь так, будто ничего не помнишь.

она смотрит на его лицо внимательно. не в глаза — в микродвижения. в то, как на мгновение замирают мышцы. как взгляд теряет фокус ровно на долю секунды, прежде чем вернуться. этого достаточно. больше, чем достаточно. хейл наклоняет голову, словно сомневается в собственной памяти, словно даёт шанс.

— хотя, может, это всё мне приснилось, — продолжает тише, делая ещё шаг, почти вплотную. — тебе было также хорошо, как мне?

жжение внутри откликается сразу. разливается жаром, медленно, как если бы кто-то разогревал металл изнутри. корни внутри неё шевелятся, тянутся, пробуют пространство — осторожно, но с голодом. цветы реагируют сразу: не раскрываются, нет, — они напрягаются, собираются, жадные, почти нетерпеливые, будто узнали источник и теперь не хотят отпускать. корнелия чувствует это каждой клеткой, каждой связкой, каждым ровным ударом сердца — и вместо тревоги приходит холодная, выверенная ясность.

паники нет. стыда нет. есть расчёт.

она медленно тянется к воротнику блузки, позволяя жесту быть заметным. не резким — намеренно медленным, чтобы у него было время смотреть, фиксировать, реагировать. пальцы спокойные, послушные, будто это не тело горит изнутри, а она просто снимает рабочую броню после длинного дня. первая пуговица. короткий щелчок, слишком громкий в тишине кабинета. вторая. ткань поддаётся легче, как будто тоже ждала.

блузка расходится, открывая ключицы — чёткие, напряжённые, линию кожи, бледной под холодным светом, и старые шрамы. тонкие, несимметричные, те, которые не должны быть видны никому. следы не падений и не случайностей — памяти. она не прячет их. не прикрывается. делает это без спешки, без вызова, как тщательно просчитанный ход, в котором уязвимость — не слабость, а инструмент. жжение пульсирует сильнее, словно кто-то внутри неё одобрительно выдыхает.

— ты так смотрел на меня тогда, — добавляет она мягко, почти интимно, понижая голос ровно настолько, чтобы он перестал быть рабочим. — будто знал меня лучше, чем я сама.

она ловит его взгляд — не цепляется, не требует. просто даёт возможность выдать себя.

— странно было бы забыть такое, правда? — продолжает, позволяя паузе повиснуть между словами, наполниться смыслами. корнелия делает ещё шаг. слишком близко. нарушая все допустимые дистанции, оставляя ему либо отступление, либо ошибку. жжение становится почти болезненным — горячим, плотным, сдавливающим рёбра изнутри, — но она держится. как всегда.  корнелия хейл не играет без ставки.

[indent] если это он — он выдаст себя. движением. задержанным дыханием. слишком быстрой реакцией.
[indent]  [indent] если нет — она уже зашла слишком далеко, чтобы отступать без потерь.

Копыта тяжелыми ударами вздымали влажную от талого снега и крови землю. Над городом поднимался густой, точно молоко, туман, разрываемый бликами восходящего солнца. После долгих дней осады город пал, сдаваясь на милость новгородскому князю, пришедшего с яростью и сталью. К небу поднялись копья, перекрыл лязг оружия и храп коней рев дружины. Ударом плеча молодой князь сбил с ног полоцкого защитника наземь, следом за ним дружинник вогнал под ребра падшего врага копье. Владимир ревел, точно бык, разъяренный от крови и железа, тело его, налитое свинцом, не знало усталости.

— Слышишь, князь, — рычал Владимир, ступая меж павших тел полоцких солдат, коими усеяна была земля и за частоколом, и внутри стен, на которых еще шло вялое сопротивление владимировым варягами и дружинникам. – Я сказал тебе, что утоплю твой город в крови. В назидание. И в прощение за оскорбление, нанесенное мне.

Он ударил себя в грудь, ведя колким взглядом синих глаз по оконцам домов, в которых прятались жители города, а за их спинами – Рогволод. По виску Владимира струилась кровь поверх запекшейся, смывая дорожную грязь и пот, собиралась на подбородке и срывалась вниз, к сырой земле.
Ответом Владимиру была тишина.

Князь раздраженно отбросил щит в талый снег и развел руки в стороны, в одном из которых держал меч; лезвие его мокрое от крови отдавало весеннему утру пар чужих жизней, отнятых силой. Владимир обнажил зубы, розовые от кровавой слюны. За спиной его подтягивалась дружина, добивающая остатки защитников города, врывавшаяся в близстоящие дома. Издали послышался женский крик, высокий и пронзительный. Кто-то из варяг добрался до жителей деревни, до девок, спрятанных по погребам и конюшням.

— Мое предложение в силе, старик, — крикнул Владимир, — твоя дочь и твое войско в обмен на мою милость. Выходи, иначе я вырежу каждого мужика, бабу и младенца в твоем городе!

Последнее князь прорычал сквозь зубы, быстро теряя терпение и в уголках его рта запузырилась кровавая слюна. Движением меча он послал несколько дружинников вперед, к запертым дверям одного из крупных на площади домов. Их встретило несколько истощенных долгой осадой солдат. Один из них худой и жесткий, как пружина, вывернулся из-под рук дружинника и кинулся на Владимира. Они схлестнулись мечами, защитник города сыпал быстрыми, режущими ударами, которые князь едва успевал отражать. Толчок в грудь, уворот, блеснула сталь. Выпад он едва успел отвести, бок задело по касательной, рассекая кожаный доспех и напряженную плоть рюрикова потомка. Владимир зашипел, щеря зубы, выронил меч, выбитый под неудобным углом, и поднырнул снизу, выхватывая кинжал из-за пояса. Лезвие он вогнал левой рукой, ударил под ребра с силой, повалившись в снег вместе с соперником, следом нанося еще два тяжелых колющих ударов. Тяжело дыша, стоя в снегу и грязи на коленях, Владимир облизал губы, глотая сырой утренний воздух и стащил шлем с поверженного врага. Под ним лежал мальчик лет четырнадцати, чья жизнь утекала сквозь раны в левом боку, багровым цветком распускаясь под одеждами.

Послышалась новая волна нарастающих криков, его дружина выломала двери в залу, откуда пахнуло теплом, овечьей шерстью и полынью. Он слышал проклятия, а подняв голову – увидел и  вероломного князя – старика с белой головой, невысокого и сбитого, с окровавленным лицом, искаженным гримасой боли. Убитый им мальчик был младшим княжичем.

Владимир поднялся на ноги, сплюнул кровь со слюной и, подхватив с земли и меч, и щенка за шиворот, двинулся внутрь. Тела юнца, точно мешок, легко отозвалось на его движение. Ноги княжича волочились по земле, голова безвольно свисала на бок, когда он вошел в просторный дом и с усилием швырнул мальчика на дощатый пол и солому. Всюду слышались стоны, женские крики, рев и сталь.

— Чего у тебя больше, князь, — медленно заговорил Владимир, глядя на Рогволода, стоящего на коленях и удерживаемого тяжелой рукой Добрыни, его верного ставленника и дружинника, — гордости или сыновей?

Владимир Святославович медленно улыбнулся.