работать ночами — дурная привычка, от которой никак не удается избавиться. оругио разглядывает свое усталое лицо в зеркале: синяки под глазами. глубокая морщинка меж бровей, пара лопнувших капилляров. перед девочками показываться в таком виде нельзя; он не выдержит их светлого «мы хотим быть как вы, когда вырастем», когда сам он напоминает развалину.

хорошо, что еще слишком рано.
хорошо, что они еще крепко спят в своих кроватях.

у него будет время привести себя в порядок и собраться с духом, чтобы не выйти за рамки привычной угрюмости. новое изобретение — все никак не получается, не работает как надо и ему не удается засечь проблему. голова пульсирует мерзкой болью: оругио закусывает губу, отвлекаясь с одного дискомфорта на другой.

на кухне его ждет любимая светлая макушка. кифри за столом сидит, глаза прикрыв. снова не спал, снова не смог преодолеть дистанцию до сновидческого царства. ему не помогают лекарства. оругио криво усмехается: две самые большие надежды общества колдовских колпаков — всего лишь развалины. их цель в жизни как будто бы дать девочкам возможность на яркую, красивую жизнь, потому что их собственные сплошь темными тонами окрашены.

( но у кифри ведь было что-то еще. мысль ядовитым червем обвивает черепную коробку, давит изнутри, заставляя вспомнить )

— что-то ты рано сегодня, — оругио пытается шутить, хотя они оба прекрасно знают, что ни один из них не ложился. белоснежный колпак стоит на столе; его собственный, черный, остался в мастерской. униформа — обязательство, и снять ее все равно что скинуть с плеч гору. губами касается кудрей. стоит оругио заснуть, и один и тот же кошмар разъедает спокойствие ночной темноты. кифри уходит _ кифри пропадает _ кифри похищают _ кифри исчезает без следа.

глупо, ребячески, но оругио не смыслит своей жизни без него.
хорошо, что этой ночью он никуда не исчез.

забирает кружку из рук, отпивает остывший слишком крепкий чай и морщится, никогда не понимал, как тот настолько редкостную гадость пьет. стыдно признаться, но когда кифри уезжает «по делам», оругио старается сделать такую же жижу, чтобы представить их рассветные встречи, но она никогда не получается настолько идеально неприятной.

садится за стол, накрывает его руку своей. когда им будет даровано спокойствие? они ведь слишком молоды, чтобы решать проблемы мироздания, чтобы заменять родителей девочкам подросткам, чтобы пытаться разобраться с проблемой шляп. оругио вздыхает тяжело, и опускает голову на плечо. рассматривает тонкие изящные пальцы кифри, пока гладит тыльную сторону его ладони. тишина между ними — мягкая и укутывающая, не опасная.

опасность — там, за дверями ателье, где у них нет абсолютной власти. здесь все по их замыслу и для комфорта. как жаль, что в настоящем комфорте они не были даже здесь. мозг устал, мысли плавятся, расползаются по стенкам кровавым рассветом, просачивающимся сквозь окна.

— знаешь, я иногда завидую девочкам, несмотря на кошмарное детство каждой из них, о нас позаботится было некому.

даже спускаясь сюда, оругио задерживается у их спален, прислушивается к мирному ночному сопению. у их крошек все должно быть хорошо.
потому что их собственное хорошо горит недостижимой звездой.

( а звезды ведь давно уже умерли. людскому взгляду только посмертный отблеск является )

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
- Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, – он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье – Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется – я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое – все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление – осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
- Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* – один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
- Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** – голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
- Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
- Сын, стой! – Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
- Не смей трогать мою семью! – крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
- Прошу тебя, сын… – Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов – до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ
УБЕЙ
Ты или тебя
Ты или они
ТЫ – МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра – они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь – его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
- Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! – Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
- Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, – произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение – весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
- Я должен был, – это все что он произнес, делая шаг к ней – Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! – и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* - Где вы держите монстра, герр доктор?
** - Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** - Не заставляй меня тебя бить, старик!

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
— Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, — он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье — Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется — я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое — все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление — осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
— Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* — один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
— Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** — голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
— Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
— Сын, стой! — Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
— Не смей трогать мою семью! — крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
— Прошу тебя, сын… — Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов — до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ

УБЕЙ

Ты или тебя
Ты или они
ТЫ — МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра — они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь — его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
— Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! — Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
— Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, — произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение — весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
— Я должен был, — это все что он произнес, делая шаг к ней — Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! — и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* — Где вы держите монстра, герр доктор?
** — Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** — Не заставляй меня тебя бить, старик!

эндрю его ОПОРА.
когда вселенная рушится на осколки, а сознание ускользает от него, кевин сосредотачивается на его грубом голосе, выдергивающем из пучины неизвестности. кевин — почему-то — доверяет, а эндрю, что еще более странно, позволяет довериться.

в мире, где все ненавидят его или желают его, эндрю оказывается новой переменной, и кевин за неё судорожно цепляется, силясь не потерять последние крупицы разума — расскажи кому, что ключи от его сознательности в руках миньярда, сразу на смех пустят и спишут на скамейку запасных. как сумасшедшего.

кевин эндрю ( единственному ) доверяется, и это доверие ему очень многого будет стоить, когда у эндрю приоритеты сменятся, и его собственную обсессию придётся делить на двоих. разве только миньярд умеет делиться?

кевин жадный до них обоих. эндрю — его лучшая защита, но джостен — его невероятное открытие, за которое дэй готов вгрызаться зубами. потому что в конце дня кевин дэй всё ещё останется помешанным на экси до безумия ублюдком.

но рано или поздно что-то должно измениться.

там, где другие видели потрёпанные временем вещи и загнанный взгляд, эндрю видел проблему. охотничий пёс, спущенный с поводка и поймавший след. там, где другие отворачивались или же предлагали то, чего нил не мог дать, эндрю обхватывал загривок и притягивал ближе. заземлял ; обсессия кевина была так удобна, верно? но ничто не шло по плану.

если кевин был первым, кто сказал, что он чего-то стоит, то нил стал первым, кто пробрался сквозь химическую завесу. и увидел то, что видеть не следовало, но когда тот спрашивал разрешение?

эндрю миньярд никогда не был тем, кто пугает. и это стало очередной проблемой, но уже совершенно не того характера.
эндрю подарил нилу причину остаться, вложил ключи от дома в ладонь. эндрю доверил нилу кевина ( и собственную машину ).

нил обменял это на отчаянное стремление нарисовать на собственной спине и их команде мишень. на того, кто пожертвовал самым важным, чтобы защитить. зная, что об этом не просят. и едва ли поблагодарят. на того, кто в любое мгновение был готов остановиться, кто прислушивался и был рядом, не позволяя прогнать себя прочь. кто видел эндрю точно так же, как он сам видел его.

эндрю стал его задолго до того, как он осознал. и это казалось чем-то совершенно естественным и правильным.

не наваждение, а дом, которого они были лишены так долго. и в этих стенах с ними всегда был кевин дэй, так с чего бы им отпускать зазнавшегося придурка?

---

если ты дочитал до этого места, то возьми с полки пирожок, ты молодец. ну что ж, это заявка в пару. к нам обоим, кстати, то есть и к джостену, и ко мне, потому что мы решили взять все самые смелые мечты норы и воплотить их в жизнь. очевидно, что легко и просто не будет, но у нас достаточно хэдов и стремлений make it work, так что будь готов к слоубёрну, стеклу и к тому, что адекватных в этой троице попросту нет.

пишем мы лапслоком, 3-5к символов в среднем, средней степени активности игроки — желателен один пост в неделю, приемлем в две, ну а так все люди работающие и всё понимающие, ты главное не пропадай без предупреждения на месяц. заявка актуальна до тех пор, пока ты ее обнаружил в нужных, регистрируйся и пиши в личку — дальше уже сообразим на троих.

ты главное приходи, а то как мы без главного монстра.

каослана сходит с ума от необходимости _СНОВА это делать.

это было нелегко в первый раз, это было сложно в один миллион две тысячи семнадцатый раз, но сегодня это ощущалось особенно невыносимо — и он бы хотел знать ^почему. быть может, дело было в том, что в этот раз со стороны наблюдать было отчего-то до невозможности тяжко.

ведь он знает, что совсем скоро тот фаенон мидея п о т е р я е т.

похититель пламени должен уничтожить мидеймоса на пути к своей цели. так было в самом начале, когда упрямый и совсем ещё неопытный полубог впервые воспротивился ему на пути к тому неизбежному будущему, которое они преследовали. так будет и сейчас, когда тот, казалось, тоже вобрал в себя мудрость миллионов пройденных циклов, и каослана клянется небесам, что проклянет их за то, что они не собираются облегчать его участь.

внутри у каосланы пропасть — тёмная, словно самая жадная чёрная дыра, и точно также она готова пожрать всё вокруг. он движется к своей цели, но испытывает ощущение, что на своём пути успел потерять первопричину. за что он сражается? почему убивает тех, кто ему дороже всего? почему не может хотя бы р а з довериться им и попробовать создать самому ту самую переменную, что так не хватает этой вселенной?

он качает головой и закрывает лицо руками, в сердцах безмолвно крича от раздирающей его на части боли. ответ был прост — потому что это не имело смысла, и будущее охемы всегда было запятнано кровью.
[indent] его друзей
[indent]  [indent] и его собственной.

и точно также в конце этого цикла тот фаенон, что сейчас так ласково смотрит на мидеймоса, пока тот отвлечен и не видит, будет вынужден убить его ( себя же ). убить и вспомнить всё, чтобы в следующем цикле занять его место и стать разрушительным бедствием, что уничтожит всё, что так ему дорого. каослана смеётся хрипло и надрывно и на мир смотрит сквозь пальцы, прежде чем резко отнять руку от лица и раствориться в ночи. ещё не время. они ещё не приблизились к ядрам пламени. они ещё не приблизились к фальшивому спасению.

каослана появляется вновь несколькими месяцами позднее, впервые пробуя на вкус силу наследного принца кремноса и чувствуя себя совершенно опьянённым этой вынужденной близостью — даже если чужие пальцы впиваются в горло и грозят разорвать на куски.

он скучал, как же он б е з у м н о, до дрожи в сжимающих меч руках скучал, и как же ему бесконечно хочется сложить оружие и весь мир к ногам мидеймоса. того, кто, пожалуй, заслуживал титула спасителя куда больше, чем он сам.
[indent] имеешь ли ты право вообще считаться спасением, когда ты вынужден из раза в раз становиться его погибелью?

но каослана перехватывает меч покрепче, сжимая рукоять в пальцах до боли. впрочем, боль — это то, из чего он состоит, и ему кажется, что в его мире уже давно нет ничего кроме всепоглощающей боли, грозящей уничтожить его в любую секунду. быть может, он слабее, чем его предшественники. быть может, предыдущий каослана ошибся, когда решил довериться ему, и ему стоило уничтожить его на месте. быть может, в этот раз ему не суждено дойти до такого конца, к которому он привык.

каослана замешкался, и это лишило его возможности ударить в слабое место мидеймоса.

а тот — вот чёрт — не мог не заметить, куда он целился.

— сдавайся, мидеймос, и я, так и быть, дарую тебе легкую и безболезненную смерть, — великодушно предлагает каослана, зная наперёд, что его ждёт яростный и кровавый отказ. у них иначе не могло быть. и мидей — это всегда о безукоризненной преданности собственным идеалам. к его несчастью,
[indent] каослана — тоже.

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
— Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, — он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье — Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется — я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое — все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление — осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
— Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* — один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
— Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** — голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
— Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
— Сын, стой! — Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
— Не смей трогать мою семью! — крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
— Прошу тебя, сын… — Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов — до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ

УБЕЙ

Ты или тебя
Ты или они
ТЫ — МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра — они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь — его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
— Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! — Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
— Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, — произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение — весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
— Я должен был, — это все что он произнес, делая шаг к ней — Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! — и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* — Где вы держите монстра, герр доктор?
** — Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** — Не заставляй меня тебя бить, старик

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
— Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, — он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье — Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется — я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое — все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление — осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
— Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* — один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
— Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** — голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
— Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
— Сын, стой! — Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
— Не смей трогать мою семью! — крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
— Прошу тебя, сын… — Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов — до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ

УБЕЙ

Ты или тебя
Ты или они
ТЫ — МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра — они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь — его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
— Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! — Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
— Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, — произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение — весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
— Я должен был, — это все что он произнес, делая шаг к ней — Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! — и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* — Где вы держите монстра, герр доктор?
** — Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** — Не заставляй меня тебя бить, старик

Копыта тяжелыми ударами вздымали влажную от талого снега и крови землю. Над городом поднимался густой, точно молоко, туман, разрываемый бликами восходящего солнца. После долгих дней осады город пал, сдаваясь на милость новгородскому князю, пришедшего с яростью и сталью. К небу поднялись копья, перекрыл лязг оружия и храп коней рев дружины. Ударом плеча молодой князь сбил с ног полоцкого защитника наземь, следом за ним дружинник вогнал под ребра падшего врага копье. Владимир ревел, точно бык, разъяренный от крови и железа, тело его, налитое свинцом, не знало усталости.

— Слышишь, князь, — рычал Владимир, ступая меж павших тел полоцких солдат, коими усеяна была земля и за частоколом, и внутри стен, на которых еще шло вялое сопротивление владимировым варягами и дружинникам. – Я сказал тебе, что утоплю твой город в крови. В назидание. И в прощение за оскорбление, нанесенное мне.

Он ударил себя в грудь, ведя колким взглядом синих глаз по оконцам домов, в которых прятались жители города, а за их спинами – Рогволод. По виску Владимира струилась кровь поверх запекшейся, смывая дорожную грязь и пот, собиралась на подбородке и срывалась вниз, к сырой земле.
Ответом Владимиру была тишина.

Князь раздраженно отбросил щит в талый снег и развел руки в стороны, в одном из которых держал меч; лезвие его мокрое от крови отдавало весеннему утру пар чужих жизней, отнятых силой. Владимир обнажил зубы, розовые от кровавой слюны. За спиной его подтягивалась дружина, добивающая остатки защитников города, врывавшаяся в близстоящие дома. Издали послышался женский крик, высокий и пронзительный. Кто-то из варяг добрался до жителей деревни, до девок, спрятанных по погребам и конюшням.

— Мое предложение в силе, старик, — крикнул Владимир, — твоя дочь и твое войско в обмен на мою милость. Выходи, иначе я вырежу каждого мужика, бабу и младенца в твоем городе!

Последнее князь прорычал сквозь зубы, быстро теряя терпение и в уголках его рта запузырилась кровавая слюна. Движением меча он послал несколько дружинников вперед, к запертым дверям одного из крупных на площади домов. Их встретило несколько истощенных долгой осадой солдат. Один из них худой и жесткий, как пружина, вывернулся из-под рук дружинника и кинулся на Владимира. Они схлестнулись мечами, защитник города сыпал быстрыми, режущими ударами, которые князь едва успевал отражать. Толчок в грудь, уворот, блеснула сталь. Выпад он едва успел отвести, бок задело по касательной, рассекая кожаный доспех и напряженную плоть рюрикова потомка. Владимир зашипел, щеря зубы, выронил меч, выбитый под неудобным углом, и поднырнул снизу, выхватывая кинжал из-за пояса. Лезвие он вогнал левой рукой, ударил под ребра с силой, повалившись в снег вместе с соперником, следом нанося еще два тяжелых колющих ударов. Тяжело дыша, стоя в снегу и грязи на коленях, Владимир облизал губы, глотая сырой утренний воздух и стащил шлем с поверженного врага. Под ним лежал мальчик лет четырнадцати, чья жизнь утекала сквозь раны в левом боку, багровым цветком распускаясь под одеждами.

Послышалась новая волна нарастающих криков, его дружина выломала двери в залу, откуда пахнуло теплом, овечьей шерстью и полынью. Он слышал проклятия, а подняв голову – увидел и  вероломного князя – старика с белой головой, невысокого и сбитого, с окровавленным лицом, искаженным гримасой боли. Убитый им мальчик был младшим княжичем.

Владимир поднялся на ноги, сплюнул кровь со слюной и, подхватив с земли и меч, и щенка за шиворот, двинулся внутрь. Тела юнца, точно мешок, легко отозвалось на его движение. Ноги княжича волочились по земле, голова безвольно свисала на бок, когда он вошел в просторный дом и с усилием швырнул мальчика на дощатый пол и солому. Всюду слышались стоны, женские крики, рев и сталь.

— Чего у тебя больше, князь, — медленно заговорил Владимир, глядя на Рогволода, стоящего на коленях и удерживаемого тяжелой рукой Добрыни, его верного ставленника и дружинника, — гордости или сыновей?

Владимир Святославович медленно улыбнулся.

[indent] – Леонид Савич! Дорогой! Ну наконец-то! Мы уж начали было думать, что эти желтолицые забрали вас у нас – и с концами. Вы пройдёмте! Пройдёмте!

Иллюзий Зинченко не питал: скоро покинуть аэровокзал, прыгнуть в оставленный на стоянке с лицевой стороны офиса авиакомпании автомобиль, который сначала предстояло выкопать из сугроба (писали, в Москве за минувшую неделю выпало вдвое больше нормы снега), и отправиться домой ему не удастся. Послеполётный ритуал в аэропорте базирования занимал уйму времени, в особенности когда ты – инструктор, и привык «ковать» рапорты (вбивать гвозди в крышки карьерных гробов) на работу подчиненных пока горячо. Проведший всю ночь в кабине лайнера, подбаюкиваемый монотонным гулом работающих двигателей и переговорами диспетчеров в наушниках, но так и не сомкнувший ни разу глаз на протяжении всего маршрута Владивосток – Москва, он улыбается устало и пожимает протянутую в приветствии широкую ладонь Начальника Департамента по производству полётов. Тело, задеревеневшее от тягучих часов в пилотном кресле и ощущаемое тяжелым и несуразным, перемещается в кабинет Петра Ильича и опускается в мягкое кресло, обитое приятным к коже велюром, на автопилоте.

[indent] – Погода или с бортом чего? – уточняет начальствующий, постукивая маленькой чайной ложечкой по краю чашечки из костяного фарфора с ароматным кофе лучших сортов (– ничего общего с тем, каким привык перебираться Лёня «в полях», из аэропорта в аэропорт).

[indent] – Борт в порядке. Диспетчер – оболтус, «не разглядел», как потом сказал, что ВПП занята снегоуборочной техникой, – отхлебнув из своей порции без сахара, бурчит Зинченко. – А до этого полчаса нас в зоне ожидания морозил. Мол, полоса не готова, ожидайте. Я уже было думал посадку в другом аэропорте запрашивать – с таким-то уровнем топлива в баках, не из города по соседству лечу и не бананы везу все-таки. Когда службы аэропорта перестанут в носах ковыряться?

Петр Ильич, который всегда понимал одну простую истину: решения командира воздушного судна верны априори, обусловлены писаными кровью инструкциями и не являются предметом обсуждения – в отличие от «эффективных менеджеров» компании, противно жужжащими над ухом одиозными насекомыми за каждый попусту – так они считают – сожжённый килограмм керосина в топливом баке, качает головой, улыбается. (Начальник Департамента в этом плане Лёне по-человечески нравился. Работать с людьми, к которым не возникло или пропало уважение, бывало до дрожи, до выворачивания желудка тошно.) Потом опирается локтями на стол, чуть подаётся вперёд и говорит голосом негромким, очень близким к просьбе:

[indent] – Слушай, Лёнь, дело у меня к тебе... личного характера. Сейчас зима, «несезон». Загрузка не такая большая...

[indent] – Да не юли, Петь – говори, что за дело.

[indent] – Слыхал, ты себе ещё одного кандидата в командиры планируешь брать. А тут как раз одного парня надо подтянуть. Дело такое, один мой хороший приятель – генерал, чтобы ты понимал, недавно снова женился, а у супруги – взрослый сын, военную академию окончил, – рассказывает, а у самого вид такой, будто игра стоит не только свеч, а целого костра. Завидя на кислом лице Зинченко мрачную тень намека на отказ, тутже спешит щегольнуть фактами, припрятанным в рукаве бесчестным подхалимским козырем, заочно перебивающим готовые последовать оправдания: – Очень перспективный парень! С налетом, как ты любишь. С летным я переговорю, ты не переживай! И в долгу не останусь, ты же знаешь. Полетай с ним, присмотрись – глядишь «выстрелит». Нет – так нет. Подыщем тебе кого-нибудь здесь. Ну как?
⠀⠀
Аэродром в Раменском не похож ни на один другой: здесь шустрые истребители делят стоянку с тяжёлыми транспортниками, пока бизнес-джеты жмутся ближе к сверкающим на ярком зимнем солнце стенам аэровокзального терминала. Здесь кругом разбросаны шланги, кабели, рукава, упорные колодки, тележки, баллоны и прочая авиационная утварь, а пилоты, техники и прочие неравнодушные носятся по всей взлетно-посадочной, точно муравьи в потревоженном муравейнике. Запах керосина, жжёной резины и продуктов сгорания топлива реактивных двигателей щекочет ноздри, Зинченко пропускает его по чувствительным трубкам воздушных путей – хорошо. Уже в кабине скидывает с плеч двубортный форменный пиджак с четырьмя рядами золотого галуна на рукавах, облюбовывает кресло по правую руку, регулирует его под себя и кладет ногу на ногу. Пока дожидается, успевает ознакомиться с листом отложенных допустимых дефектов воздушного судна, проверить количество кислорода в баллоне и гидрожидкости в системах и включить систему стопорения рулей и элеронов. (Не потому что белый свет вдруг стал не мил, а потому что аккурат по извращенному любопытству – тому самому, о котором потом стажёры вопят, что их нарочно завалили.)

Появившегося в кабине Алексея Зинченко оглядывает с ног до головы с пристрастием приглашающего на работу работодателя, у которого таких (ли?) как Вронский – целая очередь у входа в лётный комплекс, и говорит – без лишних прелюдий: 

[indent] – Левое. Сказали, зачёт на тренажёре ты сдал. Ну вот сейчас и посмотрим.

¹ — в целом хотелось бы сохранить тему с похожестью сестер, Белла предложила Анну (у нее внешность Юлии Снигирь) и нам обеим очень понравился этот вариант. Бонусом к нему предлагается и помощь с графикой от Беллы. Однако предложенный пример не обязателен, но предлагая замену учитывайте, пожалуйста, каноничные сведения.
² — давайте объективно, если вдруг кто-то захочет играть настолько возрастных волшебников — я приму любые внешности. Для Сигнуса важна темноволосость, для Друэллы наоборот - блондинистость.

[indent]Не испытывающая веры в живых от слова совсем, Сандроне тратит много времени на формирование команд разработки. Дает недостижимые задачи, держит в ежовых рукавицах, прессует, увольняет отстающих без тени сожаления. Это позволяет отчасти доверять тем, кто выдерживает заданный темп. Мнение старожилов можно услышать. Когда главный инженер, возглавлявший свежеоткрывшейся завод, просит её присутствия – Сандроне, поджав губы, отправляет ответное письмо с предполагаемой датой прибытия. 

[indent]– Моё дорогое сокровище, – по привычке обращаясь к Шарлю на родном языке, нарочито грассирующее произносит Сандроне. Ласково ведет рукой по предплечью автоматона, успокаивая вернее себя, чем неизменного спутника, – будем надеяться, что поездка не отнимет у нас много времени. У меня слишком много планов на тебя, после того, что добыли дети Арлекино в Разломе.

[indent]Автоматон отвечает привычным молчанием, и лишь размеренное дыхание, задающее движение всей конструкции, дает понять, что она была услышана.

* * *
[indent]Восседая на руке автоматона, словно на троне, Сандроне приближается к разношерстному коллективу завода. Ожидаемо, любые голоса смолкают в присутствие одного из Предвестников. И спустя годы она находит подобную расстановку сил умиротворяющей.

[indent]Обводит взглядом собравшихся. Перед ней идеально отобранная компания, где находятся и закалённые не одной битвой застрельщики, и зеленые юнцы. Безбашенный головорезы, хладнокровные убийцы и соплежуи, поскупившиеся на мору, а не безграничную преданность Крио Архонту.

[indent]Здесь же и инженеры, настолько жалкие в выбранной профессии, что способны только на бездумное исполнение рутинных действий. И, разумеется, поверенные: те, кому доверяет, и те, кто слишком запуган её авторитетом, чтобы предать.

[indent]– Подними меня повыше, золотце,  – резко произносит она, прервав образовавшуюся тишину. Один из уголков губ приподнимается, когда видит застрельщика из сопровождения, нервно дернувшегося от неожиданности.

[indent]Вторым событием, нарушившим тишину, становится отнюдь, не её торжественная речь.

[indent]Резкий звук открывающихся массивных дверей, топот отряда застрельщиков и ведомое тело с огненно-красной макушкой. Колючий взгляд в сторону главного инженера. По расширившимся глазам она понимает, что учиненное представление становится новостью и для него. В подтверждение её мыслей коллега поворачивает голову в сторону предвестницы и пожимает плечами.

[indent]Сандроне подается вперед, пытаясь разглядеть лицо нарушителя.

[indent]– Поднимите голову, – произносит, не отводя взгляда с преступника.

[indent]Не то чтобы у нее была нужда в знакомстве с пленником. Дилюк Рагнвиндр был личностью, известной в кругу предвестников. Сандроне вновь изгибает губы в ухмылке. Пропускает мимо ушей всю подноготную его нахождения здесь и начавшееся препирательство инженеров (не более чем попытка оправдаться/выслужиться перед власть имеющими), не сводя взгляда с Рагнвиндра. Поднимает второй уголок губ, а спустя пару мгновений откидывается назад, лишая лицо признаков положительных эмоций.

[indent]– Приведите в чувство, – и машет рукой в сторону, призывая застрельщиков занять место по левую руку от предвестницы.

[indent]Хлопает по массивной руке Шарля, побуждая сделать шаг вперед. Обводит взглядом собравшихся и нажимает кнопку за своим ухом. Из Шарля начинают выходить слабые клубы дыма. Громкость её голоса становится выше, позволяя услышать его в любой точке зала.

[indent]– Вам всем известны причины моего прибытия сюда, – начинает она, – Вы были выбраны среди всех солдат нашей славной Царицы, чтобы принять участие в тестировании новой партии оружия. Все основные виды элементальных вооружений были усовершенствованы: увеличен их урон и щиты, если они имеются. Изменениям также подверглись и устройства для управления для тех из вас, кто лишен Глаза Порчи. Было сокращено время отклика и время отката выбранного приема, что, как мы надеемся, позволит сократить количество несчастных случаев.

[indent]Ещё больше сократить количество можно было бы за счет чтения сопроводительной документации, по привычке отмечает про себя Сандроне, но она уже потеряла всякую надежду. Впрочем, продолжает свою мысль, переведя взгляд на Дилюка, возможно сегодня это сыграет на руку. Совсем не хочется убивать Рагнвиндра за пару тычек. Он должен прочувствовать, насколько предвестница рада гостям подобного ранга.

[indent]– Я не намерена здесь задерживаться и потому предлагаю начинать.

[indent]Обводит взглядом собравшихся солдат и задерживается на магах. Ненавидит магов. А магов цицинов особенно. Сандроне уверена, магички ширяются своей трын-травой между делом и оттого такие невыносимые.

[indent]– Надежда, – обращается она к ответственной за усовершенствование фонарей. – Предлагаю начать с твоих подопечных.

[indent]Женщина выступает вперед и произносит явно заготовленную речь. Представляет предвестнице одну из своих подопечных, дотошно описывая причины выбора. Елизавета более двух лет входит в состав армии Царицы, прошла многие операции и уже участвовала в тестировании прошлой партии. В других обстоятельствах Сандроне - не любившая общаться с откровенно глупыми людьми - похвалила бы сделанный выбор, но показательная порка Дилюка очевидно требовала иного.

[indent]– Нет, – прерывает речь Сандроне, – Кого-то из новичков.

[indent]К чести Надежды, женщина тщательно контролирует и дальнейшие слова, и проявляемые при этом эмоции. Она интересуется мотивами предвестницы и потому Сандроне приходится пояснить свой выбор, как надеется, в должной степени убедительно.

[indent]– Одной из наших целей является быть и оставаться самой технологически развитой страной Тейвата, что невозможно без снижения порога входа в ряды нашей армии. Оружие должно становиться не только эффективней в части урона или защиты, но и быть интуитивно простым в использовании. 

[indent]Ах да, а ещё она надеется, что Рагнвиндр наконец усвоит причины, по которым ему не стоит совать свой нос на её территорию.

[indent]– Мой ответ удовлетворил тебя, Надя? – елейно интересуется предвестница. – Можешь, наконец, назвать имя?!

Китнисс каждый день видит кошмары в своих снах. И если раньше это была лишь арена. Была кровь на ее руках. Были образы погибших трибутов, которые с сумасшедшим смехом впивались ногтями в собственные лица и сдирали с них кожу. Смех сначала сменялся оглушающим криком боли, а затем и вовсе преобразился в грозный волчий рык, ведь трибуты медленно обращались в переродков. И если с этими кошмарами еще как-то можно было жить дальше. И даже спать. То теперь во снах Эвердин видела президента Сноу. Слышала его ласковый и тихий обволакивающий голос. Он задурманивал ее мысли, подобно самому настоящему змею искусителю. Он впрыскивал в ее тело яд. Доза за дозой. Он разрушал ее изнутри. Уничтожал все то, во что сойка так верила, что любила и за что была готова бороться. Он создавал для нее новую реальность. Такую реальность, за которую теперь больше не было смысла сражаться, ведь в ней не было никого и ничего, что было достойно спасения, что было достойно любви. С той минуты, когда Китнисс наконец-то приняла слова Кориолана, в жизни ее больше не было смысла, ведь из нее вырвали его.

Он не любит Вас, мисс Эвердин. И никогда не любил. Все это было ложью. А вы, как наивная девочка, верили каждому слову. Это из-за него Вы сейчас испытываете все эти муки. Я всего лишь пытаюсь Вам помочь, моя дорогая.

Китнисс сидела на больничной койке и безжизненным взглядом осматривала помещение вокруг себя. Все те же белые стены больничной палаты окружали ее, но все остальное было совершенно другим.
Это не Капитолий – в первый раз она прошептала это самой себе, когда открыла глаза и увидела перед собой совершенно незнакомые лица людей, которые не собирались в очередной раз накачать ее тело наркотиками ради безумных экспериментов.
Это не Капитолий – уверяла она себя каждый раз, когда среди медицинского персонала ей удавалось рассмотреть светлую макушку своей младшей сестры, когда ей удавалось зацепиться за ее нежную улыбку и уловить обеспокоенный взгляд.
Это не Капитолий – снова как мантра повторяла Китнисс, когда в первый раз в ее палату зашел Гейл. Где-то глубоко в душе она, быть может, и была рада появлению старого друга, но внешне девушка не показала никаких эмоций. Она просто не была готова снова впустить кого-либо в свою жизнь. Она не была готова обсуждать с юношей то, что происходило на арене во время игр и на ее личной арене после выстрела в силовое поле. Она гнала его прочь. Умоляла Примроуз никого не пускать к ней до тех пор, пока она не будет готова.
Это не Капитолий – в очередной раз произносит лучница, когда видит в дверях больничной палаты Пита. В тот момент Эвердин накрыла волна страха и неконтролируемого гнева. Она кричала. Кричала о том, как сильно ненавидит его. Обвиняла его во всем, что произошло с ними с момента Семьдесят четвертых Голодных игр. Она задыхалась от слез и боли, что поселилась в ее сердце. Она билась в истерике, не понимая, почему он здесь, почему просто стоит и смотрит на нее так, словно ждал ее появления вечность…

Это не Капитолий. Снова и снова продолжает нашептывать себе Китнисс Эвердин, успокаивая себя и создавая этими словами вокруг себя некую иллюзорную защиту.

Дверь палаты открывается. Китнисс никого не хочет видеть, но разве в Тринадцатом Дистрикте хоть кому-то есть дело до ее чувств и желаний? Она переводит взгляд бесцветных глаз на незваного гостя. Ладошки, что до сих пор мирно покоились на ее коленях, непроизвольно сжались в кулаки. Напряжение появилось во всем ее теле. Девушка терпеливо вздохнула. На приветствие она никак не ответила. Просто продолжала выжидающе смотреть на пекаря. Зачем он пришел и чего добивается?

Он врал Вам. Он обманывал Вас.

— И ты вызвался стать моим экскурсоводом? Хочешь показать лучшие места за пределами некогда канувшего в лету Тринадцатого Дистрикта? Или устроишь для меня расслабляющую прогулку по лесу? Хеймитч подкинул идею? Спасибо, но, пожалуй, я откажусь. – Девичий голос казался слишком грубым и осипшим от столь длительного молчания. И ничего, кроме холода и полной отстраненности он не излучал. И было бы славно, если бы на этом их короткая встреча завершилась. Мелларк осознал свою ошибку, развернулся и навсегда бы забыл о существовании Китнисс Эвердин, но нет, этого не произошло. Наоборот светловолосый юноша сделал осторожный шаг навстречу трибуту, от чего внутри у сойки все сжалось от еще большего напряжения и стресса.

Уйди.

Но он не уходил. Он снова заговорил с ней – очень мягко и аккуратно, боясь сказать чего-то лишнего, опасаясь…спугнуть. Мальчишка завел речь об их родном доме, и в это же мгновение Китнисс просто захотелось закрыть уши руками, чтобы больше не слушать пекаря.

— Пит, — на эмоциях Китнисс заговорила уже громче, — я прошу тебя, — голос ее дрогнул, — уйди. Я не хочу тебя видеть и не хочу с тобой разговаривать. И тем более я ничего не хочу слышать о Двенадцатом Дистрикте!

Сначала сказал, а потом понял. Он ведь до этого никогда не говорил Китнисс о своих чувствах напрямую. Не произносил эти три слова вслух. В целом сложилась ситуация, когда его чувства стали чем-то само собой разумеющимся для всего Панема, но Пит не делал признание по другой причине. Ему хотелось сделать это, когда всё закончится, чтобы у Китнисс не возникло даже мимолётной мысли, что это всё не по-настоящему.

Поэтому теперь он немного жалеет, что признался сейчас, когда Китнисс не до конца понимает, где реальность, а где ложь Сноу, но Пит точно знает – это было необходимо. Его слова (или всё в совокупности) сработали – сейчас Китнисс борется прямо у него на глазах, и это невероятный прогресс. Раньше она просто соглашалась с голосом у себя в голове и гнала его прочь, не желая ни видеть, ни тем более дышать с ним одним воздухом.

– Напротив, я всё понимаю, – не соглашается Пит. Может, это эгоистично, но он уверен, что никто не понимает Китнисс и всё, что с ней происходит, лучше, чем он. И всё это благодаря любви, которую она пытается отрицать: чувства заставили его забыть про себя и сконцентрироваться на одном-единственном человеке, поэтому порой ему кажется, что он даже себя не знает так же хорошо, как Китнисс.

Она хватается за голову и резко делает шаг назад. Пит не может сдержаться и протягивает руки вперёд, чтобы подхватить её, если она вдруг оступиться, потому что сзади – больничная койка, но этого не требуется. Металлический поручень кровати, в который врезается Китнисс, ей не мешает, а наоборот – как будто бы немного отрезвляет.

– Пит…

Он не спутает эту интонацию ни с чем. Перед глазами тут же появляется несущийся на невероятной скорости поезд, тёмный вагон, освещённый только мелькающими за окном редкими огнями, кровать, разделённая на двоих, и объятья. Защищать Китнисс, в том числе от кошмаров – самое важное в его жизни, поэтому он вздрагивает. Ему хочет подойти, обнять, ограждая своими руками от всего мира, прижать к себе, но Пит не двигается, чтобы всё не испортить.

В словах Китнисс всё больше и больше ясных мыслей. Она уже не говорит о нём, как о главном враге, и это даёт надежду, что туман рассеивается. А потом… Китнисс соглашается выйти из палаты. Пит улыбается и готов принять все её условия, лишь бы закрепить этот невероятный успех.

– Хорошо, – отвечает он и добавляет, что скоро вернётся. Спустя несколько минут он приносит одежду, чтобы Китнисс могла переодеться, и две вещи – золотой медальон с фотографиями, подготовленный Эффи по его просьбе, и чёрную жемчужину. Последняя лежала в папке с досье, которую они прихватили с собой во время спасательной операции.

Пит не знает почему, но личные вещи Китнисс отдали ему, а не её семье. Это произошло на следующий день после возвращения, когда она ещё была без сознания, а значит – ему ничто не мешало находиться рядом с ней дольше пяти минут, чем он и занимался: сидел рядом, разглядывал её лицо, которое периодически искажалось гримасами боли, следил за показателями на приборах и изредка позволял себе аккуратно прикоснуться к её руке.

Он помнит, что обещал не подходить слишком близко, поэтому оставляет одежду на тумбочке рядом с кроватью, а сверху кладёт медальон и жемчужину.

– Думаю, пришло время вернуть тебе это, – произносит Пит и отходит. Он знает, что должен выйти, чтобы дать Китнисс переодеться, но не спешит – ему хочется увидеть её реакцию на вещи, которые, возможно, кажутся ей чем-то из прошлой жизни, но в действительности значат очень много. По крайней мере, он на это надеется.

Китнисс никогда не говорила ему о своих чувствах, и он до сих пор не уверен, что она к нему испытывает, но одно знает точно – это так им необходимый мостик к правде.