рутинные задачи в госпитале, которые никогда не заканчивались, всегда помогали немного успокоиться, выровнять сбившееся дыхание и очистить голову от того вороха назойливых мыслей, что порою мешал цзияню жить. забываться в работе — первая из выработанных привычек. так проще. так легче. вновь перепроверить сроки годности лекарств и попытаться ничего не выбросить; составить список необходимых расходных материалов, надеясь, что снабжение не проигнорирует его просьбу, а не то цзияню вновь придется обходиться подручными средствами, чужой одеждой и даже кусками проводов; простерилизовать инструменты, вновь залить их специальным раствором, промыть и еще раз простерилизовать, надеясь, что его единственный стерилизатор не сломается раньше времени; подготовить все необходимое к перевязке, заранее нарезать бинты и сделать пару походных комплектов. а затем... а что затем? неужели он о чем-то забыл? еще раз продезинфицировать все поверхности. ни в коем случае нельзя допускать хаоса. у каждого предмета есть свое место. и с этим строго. это, конечно, не настоящая больница, а всего лишь полевой госпиталь с ограниченным пространством, с полным отсутствием хоть какого-то нормального оборудования, а также с дефицитом лекарственных препаратов и расходных материалов, но цзиянь все еще продолжает следовать протоколу. у него проблема с субординацией, он порывист и молод, но вот свои врачебные обязанности он всегда выполняет исправно, так как любая ошибка или халатное отношение к столь важной роли, которую он здесь занимает, может стоить кому-то жизни. непозволительно.

[indent] перерыв пять минут.

длинные и пахнущие кровью_спиртом_железом пальцы касаются сочных зеленых листьев растения, что стояло в маленьком голубом горшке на столе рядом с ним. самое обычное и вполне себе заурядное растение. таких много. и у его мамы их было несколько. цзиянь взял один с собой, говоря, чтобы было не так скучно. хрупкое. оно все еще живое... если бы внутренний периметр был отравлен эрозией, то и оно бы отреагировало. но никаких изменений не наблюдалось. все в пределах нормы. нужно не забыть протереть листики перед тем, как организм все-таки сдастся усталости и захочет спать. уход за этим цветком -- всего лишь еще один ритуал.

[indent] цзияню хочется на поле боя.
                    эта мысль поселилась в его голове не так давно // не хочет уходить.

и не в качестве медбрата, что выносит на себе раненых и искалеченных [ он многим жизнь спас // кому-то успел сохранить и конечности ], а именно в роли солдата. он резонатор. он справится. должен.... ведь то экспериментальное оружие, которое дают простым солдатам, чтобы они могли и дальше сражаться, наносит необратимый урон их психологическому здоровью. этого не хотят замечать, а солдаты, сжав зубы, не позволяют себе проявить и толику слабости, так как слишком многое поставлено на кон, но только вот цзиянь все видит. и данные в его отчете, который он заполняет уже не первый день, достаточно убедительны. о чем он думает? не резонатором нельзя давать подобного рода оружие. да, конечно, оно - это самое оружие - помогает им в бою, сдерживает тени тацета, а линия фронта все еще не сломлена благодаря их воле и решимости, но и вместе с тем наносит те самые глубинные раны, которые не увидеть невооруженным глазом. их можно лишь почувствовать.
                   это чем-то напоминает элегию в агонизирующей ее форме.

                       но что он может? вновь устроить скандал?
                      глупо. его не станут слушать. да и сами солдаты не позволят цзияню отобрать у них оружие.

он его не ждал. не смел. у гешу линя полно своих забот, а его время слишком ценно для того, чтобы тратить его на какого-то неизвестного юнца, который даже не способен оценить положение их дел с военной точки зрения. цзиянь все еще идеализирует этот мир, что в ритме стаккато распадается на части; цзиянь все еще не может смотреть на людей и видеть лишь бездушные и сухие цифры, стратегию, которая приведет к победе. у него в подсознании громко кричит тот самый голос, что напоминает ему о том, что на войне без жертв не бывает, но только вот молодой врач пытается заглушить его всякий раз, когда зажимает руками чужие раны, чувствуя, как горячая кровь опаляет кожу, накладывает жгут и тратит последнюю дозу обезболивающего только лишь потому, что хочет облегчить чужие страдания. отчего кому-то вроде гешу линя вообще обращать свое внимание на подобного дурака, верно? цзиянь искренне уверен в том, что генерал видит в нем только дурака, а иногда, когда он не пытается драконить генерала, еще и кого-то хоть немного полезного, а не то уже выгнал бы.

[indent] цзиянь чувствует себя неловко под взглядом гешу линя. честно? стыдно.
                                       ведь каждое сказанное им слово было оправдано.

[indent] — спасибо.

это первое, что он говорит ему в тот самый момент, когда поворачивается к генералу лицом и откладывает в сторону только что вымытый скальпель, кладя тот на свежее и чистое полотенце. металл пролежал в дезинфицирующем растворе несколько часов. нужно было обязательно помыть его и убрать. если честно, то слова гешу линя его не сильно успокаивают, но он действительно благодарен ему и уже за этот краткий мир передышки, который он им дал. чего это стоило? проведя тут несколько часов наедине со своими мыслями, которые лишь вновь заставили его почувствовать себя ребенком, молодой врач в который раз винит себя за несдержанность. и вряд ли это именно его капризы заставили гешу линя изменить хоть что-то. уж скорее их передышка вызвана техническими неполадками и какими-то еще нерешенными вопросами. но так ли уж это важно? теперь цзияню нужно было сосредоточиться только лишь на том, как быстрее привести солдат в чувство и вновь поставить их на ноги, надеясь, что этого времени хватит для того, чтобы в следующем сражении они не превратились в цветочное удобрение в ближайшие пару часов.

                                  и он не может отказать генералу в его просьбе.
                                                 пахнет озоном. когда-то цзиянь все еще любил дождь...

цзиянь играть в го не умеет, но, отчего-то чувствует себя обязанным присоединиться, а от того и делает сосредоточенный и умный вид, словно хоть что-то в этом понимает [ врет ], а сам при этом старается прямо в моменте анализировать действия гешу линя. знает ли он правила? тоже нет. почему не сказал? как-то... растерялся. он ведь ни разу не видел, чтобы генерал с кем-то проводил свое свободное время, так как и не следил за ним сутками, а сейчас тот позвал именно его. вот и вылетело из головы. это было неожиданно. и цзиянь решил действовать по ситуации, изучая правила в процессе через считывание чужих реакций и действий. насколько же сильным идиотом он сейчас предстает перед гешу линем? уж лучше этого не знать. а потому цзиянь продолжает играть. длинные пальцы медика перехватывают белый гладкий камешек и замирают над доской... он смог уловить лишь часть от самой сути игры, - захват территории, - но вот сам принцип все еще не понимает, а его действия немного хаотичны, пускай и цзиянь пытается всем своим видом показать, что это не так. выбор клетки - случаен. согласиться играть с гешу линем - осознанный выбор.

[indent] — разрешите обратиться?

смешно. неловко. наедине с гешу линем он словно бы присмирел, а вся его пылкость покорно свернулась в сердечных камерах, тогда как до этого он мог с легкостью накричать на него на глазах у других людей. странное ощущение. хотя, признаться честно, сейчас генерал не выглядел столь суровым и хладнокровным. он устал. и цзиянь замечает это только сейчас, когда взгляд цепляется за темные круги под глазами [ как давно он стал страдать бессонницей? // ведь и сейчас не спит ], за напряженной шей и медленным дыханием. цзиянь знал о состоянии каждого в этом лагере, про некоторых успел узнать и гораздо больше, но вот общей картины о здоровье генерала у него все еще не было. неправильно. цзиянь тут же чувствует себя виноватым. непростительная ошибка. и он будет должен исправить ее в ближайшее время. а уж если генерал будет упрямиться, то он все равно заставит его пройти полный осмотр. но только вот поговорить изначально он хотел вовсе не об этом. нужно закончить мысль.

— можете сказать, только честно, что нас ждет? и я понимаю, что у многих из них нет и шанса. я не настолько наивен. просто.. те ребята, которым выдали новое оружие, смогут выстоять еще где-то два сражения, а если повезет, то выстоят и третье, но... это их максимум. — очередной ход гешу линя на доске заставляет цзияня было задуматься, так как ему показалось, что он даже что-то понял, но все-таки бесполезно обманывать самого себя - он не понимает эту игру. и очередной ход молодой врач делает наугад [ почти ], ставя маленький камешек на доску лишь в попытке перекрыть ход, как ему казалось, для генерала. — сейчас... подождите здесь.

цзиянь подрывается с места и спешит обратно в медицинский отсек, чтобы найти свои записи, которые он вел с того самого момента как только встретился с этими ребятами и стал отслеживать их состояние. он спрятал свой отчет под ворохом бумаг в нижнем ящике стальной тумбочки, чтобы никто и не додумался разбирать весь этот мусор. цзиянь быстро достал дневник, в котором были не только записки о состоянии всего взвода, но и записи обо всем его мыслях относительно их положения, а также какие-то кривые заметки [ имя гешу линя там тоже можно было заметить, но цзиянь его перечеркнул, а затем написал в другом углу страницы и обвел ]. но стоит ли сейчас переживать о какой-то ерунде записанной на полях? сейчас молодой парень просто хотел показать генералу свои заметки.

[indent] он возвращается к гешу линю, раскрывает дневник на нужных страницах и протягивает его генералу.

— вот. — он вновь садится со своей стороны доски и внимательно следит за реакцией генерала. — с каждым сражением их психическое состояние ухудшается. это оружие... оно словно бы разрушает их собственную частоту, так как ему нечем... питаться. — цзиянь подбирает первое всплывшее в голове сравнение, а затем указывает пальцем на столбик из цифр и показателей. — у тех кто находится в контакте с оружием дольше всего наблюдается серьезная психическая нестабильность. я не знаю, что случится с человеком, который подвергнется перегрузу подобно резонатору. — он словно бы хотел сказать что-то еще, но вместо этого лишь отрицательно мотнул головой и прогнал мысль. — нам нужны резонаторы... — цзиянь поднимает взгляд на рядом сидящего мужчину, выжидает несколько секунд, а затем выдыхает:
                                  — я могу помочь. я научусь.

у цзияня нет ничего кроме его упрямства, но он действительно хочет помочь всем этим ребятам. он был на поле боя. он видел всех этих монстров, что рождаются из скорби, видел, как с ними сражаются обычные люди и те немногие резонаторы, что были с ними, но которых все еще не хватало // от этого ответственности на гешу лине еще больше, но отчего-то молодой врач вспоминает об этом только сейчас, удивляясь тому, что он даже и не обращал на это внимание раньше. цзиянь, конечно, врач, но он может помочь им и иначе. и пускай он даже еще и не знал всех своих возможностей, как резонатор, а также и с оружием никогда не сражался [ он брал в руки копье, которое кто-то бросил в лагере, а также держал в руках и что-то похожее на катану, но его никто и никогда не учил сражаться ], но он готов научиться. да, конечно, времени у него мало, но это попытка может дать другим шанс прожить дольше, пройти дальше и добраться до финала. глупо? наивно? вполне.

[indent] но он готов рискнуть.

Одеяло съеживается под его пальцами в жалкий комок, как брошенный флаг перемирия. Синеватый отсвет экрана лижет пальцы — цифровой трупный свет, холоднее лунного. Большой палец скользит по чатам, будто по шрамам: вчерашний смех, позавчерашние «Я тебя люблю», позапозавчерашние «В четыре заберу сына из школы». Прокрутка вниз, в самый ад лифта — туда, где прячется контакт без аватарки.

Саурон. Ангбад Технолоджи.

Название пахнет дешёвым виски и подростковым бунтом. Возможно, он придумал его в такси, зажав между коленями ноутбук с наклейкой «Я не гуглю трупы»; дурацкая шутка. Главным в тот момент были цифры — десять ржавых гвоздей, вбитых в крышку гроба под названием «брак». Ноль уведомлений. Ноль надежд. Он ждёт секунду-две-три.

Возможно, он выдумал и его самого. Пиксели мерцают с равнодушием пустого шприца.

— Ты не спишь, — голос Кэрол разрезает темноту острее стерильного скальпеля.

Он откладывает телефон в бездну тумбочки, где уже гниют в ежедневнике планы на завтра. Поворот головы — и в ноздри ударяет её шампунь. Клубника-шампанское. Когда-то этот запах напоминал свадебный кортеж. Теперь — дезинфекцию в морге.

— Не мог уснуть. Работа, милая.

От запаха лжи собственных слов ему тошно, в точности, как и от её духов. Три сотни баксов за удушающий воздух. Восемнадцать лет жизни за то, что теперь кариозным зубом разваливается, оставляя лишь горечь на языке. Они давно больше не муж и жена — два скелета, аккуратно сложенные в постели по ночам. Её спина, отвернувшаяся, мелко подрагивающая перед сном; его рука, застывшая в пяти сантиметрах от её плеча; тихий хруст распадающихся позвонков любви.

— Мне завтра в Нью-Йорк, — всё, на что он способен, целуя воздух у её виска. — Надо закрыть проекты.

Ведь теперь это называется так.

***

— Мы не изобрели очередной ультратонкий гроб из стекла и титана, — улыбка - капелька сахарного сиропа, но голос трескается, как лак на крышке старого гроба, — Стартап? Мы копались в мусорных баках за печеньки с предсказаниями. Теперь мы хороним конкурентов. С благословения инвесторов, разумеется.

Сотый взгляд в сторону первого ряда. Он всё ещё там, тот самый: волосы цвета расплавленной меди, глаза - чистый янтарь. Он сидит в первом ряду так, словно весь лекторий — его барная стойка, а он единственный из зала заказал тут правду вместо коктейля. И от этого не отблеска, даже пожара, у Кэла застревают в горле все дифирамбы в сторону последнего обновления.

В учебниках по ораторскому мастерству, которые он скупал в своё время тоннами, нашлось как минимум одно важное упущение. Демосфен не писал, что делать, когда ладони внезапно холодеют от взгляда мальчишки. Трейси не упоминал, как скрыть дрожь в голосе, если кто-то в первом ряду дышит не в такт твоему монологу — глубже, наглее, практически с вызовом.

Журналистка из Daily News — духи «дешёвый жасмин и амбиции» — почти что прижавшая его к стене вчера после ланча, сказала, что гении многогранны. Что талантливый человек талантлив во всём — это же не может быть мифом.

Ему едва хватило извилин выдать для неё какую-то шутку про алгоритмы и холодные руки. Он не соврал, конечно же нет. Его пальцы разучились разгадывать шифры кожи; брак с Кэрол давно превратился в игру в шарады с завязанными глазами. В такие моменты ему начинает казаться, что он не талантлив ни в чём.

Восемнадцать лет назад лаборатория MIT пахла для них озоном и потом. Кэрол носила футболки с уравнениями Шрёдингера на груди. Он верил, что соберёт машину, которая перепишет законы гравитации — не физической, а той, что пригвождает сыновей к следам отцовских сапог.

Но пока из его лучших изобретений — ложь, что почти не режет язык.

Тридцать четыре способа ответить на признание в любви, отдавая в ответ только лишь пустоту. Ему бы в политику с таким даром — забалтывать даже мёртвых. По-инерции, говорит, как живёт, пока вспышкой мигрени рыжий призрак не перемещается из первого ряда к дверям.

— Практиканты… да, Джейс, блестящая идея. — голос автомата по продаже кофе и тот человечнее.

Кто-то спрашивает о конференции в Берлине. Кто-то — о слиянии с китайской корпорацией. Он кивает, чувствуя, как рыжина въедается в сетчатку, грозя затопить приступом острой боли. Осколки чужих фраз звенят в голове стеклом, пропущенным через лезвия мясорубки.

Возможно, если бы он умер прямо здесь и сейчас, его тело ещё минут десять могло бы отвечать на вопросы.

— Прошу меня простить.

Улыбка застывает на лице профессиональным, почти что актёрским гримом. Он надевает её, как костюм: на работе и дома, когда Кэрол в звенящей тишине переставляет тарелки с таким лицом, словно расставляет границы их с Кэлом Вселенной.

Она точно будет не в восторге от вечеринки. Танцующие тела — сосуд для гордыни. Он слышал эту фразу так часто, что она вполне могла бы в какой-то момент стать его личным девизом. Танцевать — это совсем не то, что угодно Богу.

Он открывает последнюю дверь в правом крыле, пахнущую хлоркой и чужой паникой, почти что на ощупь. Врезается в неё напоследок плечом, будто пробивая последний слой реальности. Красные всполохи под веками пульсируют в такт неоновой вывеске «Выход»: пьяный стробоскоп, отпечатавшийся на сетчатке.

Его нестройная мысль сбивается вместе с дыханием: волосы цвета короткого замыкания, взгляд, как пробой изоляции. За четыре шага к стройному ряду раковин он успевает услышать, как трещит лак на его образцовом фасаде. Зато голову неожиданно отпускает, словно всё, что и нужно было — сбежать от толпы, спрятаться в кафельной клетке с четырьмя зеркалами на три грустных кабинки.

Шум воды заглушает голоса снаружи. Кэл улыбается, и в улыбке его что-то щёлкает, как замок сейфа с простым и знакомым кодом. Его не так тяжело разгадать.

— Спорим, я разберу твой смартфон за восемь секунд?