«ах, как же прекрасен был канон,» думает шэнь цинцю, перебирая пальцами кудрявые пряди на тяжёлой голове на его коленях. не попади он в этот сумасшедший мир, не произнёс бы таких кощунских слов даже про себя – но вот он здесь, готовый петь серенады под окнами подлеца самолёта – лишь бы вернуться назад.

на самом деле он, конечно же, так не думает – просто потерян в собственных мыслях и чувствах. в его первичном представлении о мире, у ло бинхэ должен был быть гарем из сотен прекрасных девиц. в огромном сердце бинхэ, как казалось раньше, было место лишь только ему одному. так почему же, и когда всё изменилось?

им не бывать вместе – это против природы, против всех возможных правил. и даже прогнув все эти правила однажды, шэнь цинцю не рискнёт загадывать такую дерзость. они все слишком разные: пылкий огонь, спокойная вода и твёрдый камень. вот только лю цингэ раз за разом краснеет ярче полыхающего солнца на рассвете, стоит им случайно коснуться друг друга, а ло бинхэ будто теряется в собственных мыслях. знает ли он, кого к кому ревновать?

шэнь цинцю не ревнует; он никогда никого не ревнует, ведь двое самых дорогих ему людей всегда на расстоянии вытянутой руки. ло бинхэ настойчиво сопровождает их на ночной охоте; готовит чай, пока они беседуют в его библиотеке. лю цингэ, его дражайший шиди – постоянно желанный гость в их доме, пускай и принимает приглашения лишь оттогго, что не способен проявить к шэнь цинцю любую грубость. их параллельные давно пересеклись и выстроились трегольником, вот только кажется, что он один способен это разглядеть.

будто пяти лет ло бинхэ и лю цингэ было мало, они продолжают непристаннно бороться. сталкиваются лбами, будто два упрямых барана, грызутся, словно дикие псы. его бездыханное тело давно уже преисполнилось жизнью, но вот шрам на груди лю цингэ по-прежнему сияет красной нитью, напоминая о том, что связывало двух противников. шан цинхуа уже успел ему напомнить о жестокости в брачных традициях демонов – будто бы он был способен забыть – и шэнь цинцю вновь оказался с ним согласен.

наблюдая за очередным спонтанным спаррингом в уютном дворе бамбуковой хижины из-за широкого веера, шэнь цинцю улыбался. как и прежде, ему было известно о ло бинхэ и лю цингэ чуть больше, чем они оба были готовы о себе узнать.

---

держите смешной тикток. шансы найти кого-то играть бинлюшэней чудовищно малы, но никогда не равны нулю.
я думаю, что если эта крэк-заявка вас зацепила, мы уже на одной волне. не вижу смысла выбирать, если можно не выбирать. кажется, что нам втроем можно очень много любопытного разогнать – и в стекло, и во флафф, и в экшен, и в па-па-па. можем использовать пост-канон, описанный в заявке, как оправную точку, а можем взять эту динамику и перелопатить полканона – нас ограничивает лишь фантазия.

к техническим деталям:
→ Могу писать литературно и с заглавных, могу лапслоком – лишь бы игралось хорошо.
→ посты длиной примерно в 3-5к, от третьего лица.
→ пишу довольно быстро, хотелось бы видеть ответный пост в 1-2 недели, за исключением всяких разных трудных периодов. все мы взрослые, к простоям я лоялен.
→ с тройкой не дружу.
→ буду рад видеть соигроков во флуде, но не настаиваю – мне хватит и общения в тг с разгоном хэдканонов.

люблюцелуюжду

---

пример поста

Мириться с новым ходом жизни Му Цину было непросто. После падения Цзюнь У Небесная Столица погрязла в хаосе, и хаос этот удавалось привести к порядку именно тем богам, что раньше за глаза звали опухолями. Дворец Лин Вэнь продолжал свою работу как и прежде, не переставая спасать других богов от ужасов бюрократии, а Пэй Мин, неожиданно прилично возмужавший, со всей серьёзностью взял на себя роль Верховного Бога Войны. Разумеется, фактически этого звания никто ему не давал, но Се Лянь оставался Се Лянем, Лан Цяньцю и Цюань Ичжэнь по-прежнему больше походили на неуправляемых детей, чем на величественных богов, а Му Цину и Фэн Синю будто бы было и не до того. Ну, Му Цину так казалось, конечно – залезть Фэн Синю в голову он не мог.

А жаль. События минувших месяцев заставили Генерала Сюаньчжэня по-новому взглянуть на всё и всех вокруг себя. Кроме того, что в нём раскрылось несвойственное завистливому характеру самопожертвование, а руку уродливым браслетом украсила чёрная канга, Му Цин посвятил много времени в думах о своих отношениях к обоим друзьям, с которыми бок о бок они начинали свой путь в Сяньлэ. Во многом мир к нему и вправду был несправедлив, и Се Лянь, и Фэн Синь оба приложили к этому руку. Однако, много веков спустя, всё это больше не имело никакого значения.

Да и Се Лянь, при всём уважении Его Высочеству, вспоминался Му Цину не так уж и часто – тот жил свою лучшую жизнь в компании Хуа Чэна, и никому не хотелось пересекаться с этим высокомерным демонюгой лишний раз. Фэн Синь, однако, был у него на уме постоянно. Да что там на уме – тот стал вхож в его дворец, знаком с его младшими помощниками, принят в по-настоящему узкий круг Му Цина и даже стал его опорой в тяжёлые времена. Обрабатывал его раны на ногах, а паралелльно помогал подлатать и душу. Шутил свои глупые шутки и смеялся громогласно, вспоминал истории с патрулей, развлекал местными сплетнями, которые ещё не дошли до Сюаньчжэня.

Раны на ногах зажили довольно быстро, и Цин принял единственно верное решение: бежать на них куда подальше от своих чувств.

Этим чувствам, как оказалось позднее, было очень легко нагнать его и среди свитков в дворце Лин Вэнь, и в самом разгаре боя с какой-нибудь мерзкой нечистью. Эмоционально недоступному, как правило, Му Цину, смириться с постоянным желанием увидеть Фэн Синя, услышать его смех и почувствовать себя ему нужным и важным, было непросто. Щеки краснели до самых кончиков ушей каждый раз, стоило только задуматься о нём. Глупо, мерзко, так неожиданно... И сколько бы он ни скрывался, Небесная Столица была слишком тесной.

Впрочем, наконец столкнуться с ним лицом к лицу Му Цина заставил Се Лянь – как это случилось и 800 лет назад. Они любезно поболтали с Его Высочеством (вернее, говорил в основном Синь, а Му Цин слушал и кивал, не вмешиваясь в беседу), а затем сумели сбежать до грандиозного ужина. Переварить такое мог только Собиратель Цветов, а потому Цин был только благодарен возможности быстренько сбежать.

Из минусов: сбежать значило остаться с Фэн Синем наедине. Из плюсов: сбежать значило остаться с Фэн Синем наедине. И как, скажите на милость, Му Цин был должен разобраться со своими чувствами, когда не мог распутать даже собственные мысли?

— Выпить? — он приподнял бровь, выразительно глядя на Синя, что по-прежнему держал его за рукав ханьфу и смотрел заговорщецки, словно юный пацан, что сбежал с баклашкой за спиной учителя. Сопротивляться ему было трудно, да и откажи Цин ему в лицо – пришлось бы объясняться, а к этому он был совсем не готов. Поэтому вздохнул тяжело и кивнул: — Давай выпьем. Хоть отосплюсь завтра.

О том, что занимало его разум вместо сна, которым боги привыкли коротать ночи, он тактично промолчал.

— Только нормальный байцзю, — предупредил на всякий случай. — А то знаю я, что твои щенки бодяжат и моим подливают.

Воздух пропах беспричинной тревогой, предупреждая о негативном исходе, сигнализируя о несоответствии между ожиданиями и реальностью, возникшими вследствие выполнения крайне рискованной задачи.

Угроза казалась непросто предполагаемой — она была неотвратима, словно роковой печатный знак, нависший над их судьбами подобно дамоклову мечу. Когами прекрасно понимал, насколько важно не растрачивать последние силы, оставшиеся, чтобы следовать за инспектором в соответствии с заранее согласованным маршрутом, а также поддерживать оптимальный зрительный контакт, не забывая при этом вести наблюдение за обстановкой позади себя.

Правильно ли будет сказать, что они поменялись местами? Ведь исполнитель обязан следовать впереди на случай возникновения непредвиденных обстоятельств, готовясь отразить внезапное столкновение с вооружённым противником. Вероятно, ему не следовало перекладывать свою ответственность на неопытного сотрудника, однако при всех признаках опасности у них не оставалось другого выбора, кроме как немедленно отступить в безопасное место. 

Шинья рефлекторно обернулся по сторонам, сохраняя способность бежать, несмотря на явную нехватку кислорода в организме и непрекращающееся кровотечение, которое никак не останавливалось простым давлением на рану.

В том, что расстояние между ними периодически сокращалось не было ничего удивительного — измождённое погоней тело цеплялось за ускользающую жизнь, пытаясь вырваться из безмолвной враждебной зоны. Суетилась ли Цунэмори, поддавшись внутреннему беспокойству или же это он заметно сбавил темп — по-прежнему оставалось неизвестно. Главное, не позволить застать себя врасплох, иначе дальнейшие попытки установить связь с отделом станут заботой судебно-медицинского эксперта.

Как ни странно, следующих выстрелов не последовало.

Неужели у него закончились патроны? Что-то здесь не сходится. Бездействие ещё никогда не ощущалось таким напряжённым.

Напарница внезапно остановилась и Когами замер вместе с ней, хмуро разглядывая окружающее пространство, залитое полуденным солнцем. Он вслушивался в доносящийся разговор, невзирая на шальную волну слепящей боли. Проклятье. Времени на отдых изначально не существовало, поскольку подмога подоспеет не раньше, чем через полчаса.

Следовало незамедлительно затеряться среди обветшалых стен запутанного лабиринта, попробовать осмотреть рану и, наконец, закурить. Особенно последнее. Идти наперекор вредной привычке хотелось меньше всего.

К счастью, им удалось преодолеть смертельно опасный этап изнуряющей гонки на выживание, впрочем, заявлять о подобном было как минимум ошибочно, поскольку преступник намеренно позволил жертвам сбежать; выглядело похоже, во всяком случае. Разве что совершенно непонятно, ради чего отпускать сотрудников общественной безопасности, на которых велась бескомпромиссная охота?

На какое-то мгновение Когами всё же отвлёкся от тревожных мыслей. Его пронзительный взор привлекла непонятно откуда выскочившая мужская фигура в камуфлированном костюме. Сделав несколько осторожных шагов, незнакомец в капюшоне громко рассмеялся, а после широко размахнулся и швырнул что-то неразборчивое. Камень? Какая глупость, это не должен быть...

Неожиданно глаза Шиньи широко распахнулись, будто наигранно удивляясь происходящему. Тень незнакомца промелькнула где-то в противоположной стороне промзоны, наталкивая на один единственный вариант.

— Немедленно... уходи!.. - сдавленно хрипел исполнитель, буквально выдирая застывшие слова из глотки и приводя в движение скованное тяжестью тело. Ощущение напряжения, дискомфорта и негибкости мышц затрудняли движение, однако мужчина настойчиво сопротивлялся предрешённой участи, судорожно сгибая ноги в коленях, надеясь оторваться от пыльной земли. Отскочить как можно дальше.

И новый рывок действительно оказался гораздо решительнее, нежели предыдущий, гранича с ярко выраженным безрассудством. Примерно так свирепая гончая бросается на свою добычу, норовя вцепиться зубами в её разгорячённую плоть: не в слепой агонии, но пугающем прыжке.

В ту же секунду за спиной раздался предательский звон холодного металла.

...пожалуй, это было последнее, что услышал исполнитель Когами Шинья, прежде чем не раздумывая наброситься на инспектора.

Крепко прижав к себе, он почувствовал её хрупкое, измученное тело. Масаока оказался прав.

— Принцесса, значит? - скорее всего, она не увидела его болезненной ухмылки. Даже если бы очень захотела.

А затем последовал взрыв.

Густой едкий дым тут же взметнулся в небо, пока ударная волна стремительно неслась сквозь ближайшие здания, безжалостно выбивая стёкла из содрогнувшихся окон. Жар оказался недолговечным, но его с лихвой хватило для того, чтобы оплавить брюки и обжечь ничем не незащищённую спину, отбросив блюстителей правопорядка на несколько метров; тела кубарем катились по земле до высокого бетонного ограждения.

Лишь тогда его хватка окончательно ослабла.

я гуманитарий сегодня без примеров 

работать ночами — дурная привычка, от которой никак не удается избавиться. оругио разглядывает свое усталое лицо в зеркале: синяки под глазами. глубокая морщинка меж бровей, пара лопнувших капилляров. перед девочками показываться в таком виде нельзя; он не выдержит их светлого «мы хотим быть как вы, когда вырастем», когда сам он напоминает развалину.

хорошо, что еще слишком рано.
хорошо, что они еще крепко спят в своих кроватях.

у него будет время привести себя в порядок и собраться с духом, чтобы не выйти за рамки привычной угрюмости. новое изобретение — все никак не получается, не работает как надо и ему не удается засечь проблему. голова пульсирует мерзкой болью: оругио закусывает губу, отвлекаясь с одного дискомфорта на другой.

на кухне его ждет любимая светлая макушка. кифри за столом сидит, глаза прикрыв. снова не спал, снова не смог преодолеть дистанцию до сновидческого царства. ему не помогают лекарства. оругио криво усмехается: две самые большие надежды общества колдовских колпаков — всего лишь развалины. их цель в жизни как будто бы дать девочкам возможность на яркую, красивую жизнь, потому что их собственные сплошь темными тонами окрашены.

( но у кифри ведь было что-то еще. мысль ядовитым червем обвивает черепную коробку, давит изнутри, заставляя вспомнить )

— что-то ты рано сегодня, — оругио пытается шутить, хотя они оба прекрасно знают, что ни один из них не ложился. белоснежный колпак стоит на столе; его собственный, черный, остался в мастерской. униформа — обязательство, и снять ее все равно что скинуть с плеч гору. губами касается кудрей. стоит оругио заснуть, и один и тот же кошмар разъедает спокойствие ночной темноты. кифри уходит _ кифри пропадает _ кифри похищают _ кифри исчезает без следа.

глупо, ребячески, но оругио не смыслит своей жизни без него.
хорошо, что этой ночью он никуда не исчез.

забирает кружку из рук, отпивает остывший слишком крепкий чай и морщится, никогда не понимал, как тот настолько редкостную гадость пьет. стыдно признаться, но когда кифри уезжает «по делам», оругио старается сделать такую же жижу, чтобы представить их рассветные встречи, но она никогда не получается настолько идеально неприятной.

садится за стол, накрывает его руку своей. когда им будет даровано спокойствие? они ведь слишком молоды, чтобы решать проблемы мироздания, чтобы заменять родителей девочкам подросткам, чтобы пытаться разобраться с проблемой шляп. оругио вздыхает тяжело, и опускает голову на плечо. рассматривает тонкие изящные пальцы кифри, пока гладит тыльную сторону его ладони. тишина между ними — мягкая и укутывающая, не опасная.

опасность — там, за дверями ателье, где у них нет абсолютной власти. здесь все по их замыслу и для комфорта. как жаль, что в настоящем комфорте они не были даже здесь. мозг устал, мысли плавятся, расползаются по стенкам кровавым рассветом, просачивающимся сквозь окна.

— знаешь, я иногда завидую девочкам, несмотря на кошмарное детство каждой из них, о нас позаботится было некому.

даже спускаясь сюда, оругио задерживается у их спален, прислушивается к мирному ночному сопению. у их крошек все должно быть хорошо.
потому что их собственное хорошо горит недостижимой звездой.

( а звезды ведь давно уже умерли. людскому взгляду только посмертный отблеск является )

Питер не верил в чудеса. Однажды, когда его приговорили к пожизненному заключению в Килне, он подумал о том, что какое-то чудо могло бы его спасти. Он сам мог бы тогда себя спасти, но желание быстро исчезло: слишком сильным было чувство вины на тот момент, а плана реабилитироваться - нет. Но из тюрьмы он все же освободился, и это было не чудо, а Аннигилус со своей Волной.
Тогда пал Тартус, и Старлорд мог бы поклясться, что в жизни не видел стольких рек крови и развороченных трупов. Жуки оставляли после себя смерть и пустоту, как будто сама Госпожа решила устроить кровавую жатву вместе с богом войны. Куилл оказался вместе с Объединенным Фронтом, которым уже командовал на тот момент Райдер. Гамора, Ронан, Дракс тоже были там и позже в жизни Питера, но главное, что Нова почти сразу приблизил его к себе, сказав что-то про Старлорда и легенду космоса.
Куилл действительно много знал, и это были не теоретические познания Миросознания, которого порой Нове не хватало. Тот был молод, но об этом никто не знал. И него было впечатляюще огромное чувство справедливости и парочка психотравм, а еще он, кажется, был готов умереть за любую другую жизнь. Питер тоже был готов умереть каждую минуту, но почему-то ему очень захотелось помочь этому парню, раз себе не смог. Не жажда власти или желание управлять ходом этой войны. Случайно вышло, что половина действий командующего Фронтом была продиктована советами от Питера, а порой решения и вовсе принимал он.
Была некая ирония в том, что Ричи звал его легендой после того, как Питер уничтожил планету. Хотя этот факт он держал глубоко в себе.
Их связывала долгая история. Фаланга, когда Ричи всех спас, приведя технари, а Питера персонально от убийства Альтрона. Создание Стражей. Долгие звонки, пока оба проводили время в полете. Райдер в конце концов обнаружил и показал им Знамогде, а потом они боролись с Ошибкой, безумством титана, и Куилл оплакивал своего друга. Он видел его смерть, помнил его жертву и очень хотел поменяться местами. Но Питер был банально слабее, чтоб свершить такой подвиг.
- Ричи, - Куилл свел брови, не в силах подобрать отвисшую челюсть, когда Райдер снял шлем и посмотрел на него.  В глазах та же боль обиды и тень утраты, то же чувство вины, выродившееся из синдрома выжившего и невозможности физически помочь всем и сразу. Рич не осознавал этого сам, но Питер слишком хорошо знал, какие тараканы копошатся в этой голове, которую прикрывает ведро со звездой. И еще знал, когда тот разговаривает с компьютером внутри своей головы: изучил, привык, видел немного меняющийся взгляд и некоторые напряженные мышцы.
После того, как Райдер пропал в Кансерверсе вместе с Миросознанием, восстановленный Корпус исчез: у них больше не было силы и ее генератора. Питер даже пытался отыскать его брата, но так и не смог. Об этом придется сказать: есть шанс, что малыш Робби просто мертв, но Райдер помчится его искать.
Если они вообще выберутся отсюда.
- Если я таки сдох, то я согласен, - Питер дернулся вперед и заключил Нову в объятия, не в силах продавить его слишком крепкий на деле, хоть и хрупкий на вид костюм.
Некоторое время ушло на то, чтоб унять дрожь в пальцах. Питеру не было неловко встать и подойти к душевой кабине, чтоб разглядеть там фигуру и убедиться, что Ричи действительно с ним и живой. Он пощупал форму и даже натянул шапку, чтоб убедиться, что это не какой-либо злой обманывающий двойник.
Впрочем, перепалки с Надразумом не вышло - Питер довольно быстро снял ведро.
- Ну что, сколько теперь суддоку на двоих? - буднично поинтересовался Куилл. Он только что обрел потерю века, но теперь мог угробить их двоих.
- В зависимости от интеллектуального уровня второго участника тандема, - кажется, искинту не терпелось их похоронить.
- О, - Питер понимающе кивнул, - безгранично. Его компьютер умнее тебя.
Со своим компьютером перепалка тоже не вышла: вода стихла, и в лучших традициях Новы Прайма, Питер велел ему заткнуться. Искусственный голос затих посреди предложения. А Ричард тем временем приблизился к нему и поинтересовался делами, на что Куилл задумчиво смолчал, и только когда рука опустилась на плечо, Питер осторожно посмотрел за спину.
Первым он увидел голые ноги - ступни, икры, бедра, до середины укрытые полотенцем. Мистер Бедра Вселенной - негласное прозвище Ричи, потому что таких накачанных мышц Питер не видел больше ни у кого. Потому что Нова? Едва ли. Он вообще был весь крепким, мускулистым и высушенным, хотя особой любви к питанию и тем более тренировкам Питер за ним не заметил.
Потом он посмотрел на лицо. Там давно не было глубокого шрама, оставшегося после падения Ксандра как напоминание. Теперь там была темная борода и новые морщины - они выглядели едва ли не ровесниками. Скорее всего так, и Питер поднялся, оказываясь с ним нос к носу.
- Через полтора часа кончится топливо, и система жизнеобеспечения отрубится. Я не знаю, где мы, и аварийка не работает: мы умрем, - у Ричи были врата и кислород на несколько часов, но как выбраться из жопы даже не их мира, - и я не знаю, где мы. А еще я ни разу не поспал нормально с нашей последней встречи. И тебя долговато не было... послушай, я должен тебе кое-что тебе сказать...
Питер звучал даже задумчиво. Он положил руки на плечи Радера, посмотрел ему в глаза и заорал так громко, как не ожидал от самого себя:
- Не смей так больше никогда делать, понял?! - если бы Ричи был одет, то Куилл бы схватил его за грудки и поднял над полом, но сейчас на него накатили все те воспоминания. Он любил Райдера и обещал ему, что выполнит его последнее желание. Его разрывало на части от невозможности молчать и необходимости сдержать слово. Он плакал несколько раз, и чувство вины придавливало хуже гравитации. Он никогда не хотел, чтоб Ричи отдал за него жизнь. Он никогда не считал свою жизнь важнее жизни Ричарда. А тот просто был готов пожертвовать всеми, всеми своими желаниями, ради своих друзей, Вселенной и ради него, Квилла. И он не знал, как Квиллу тяжело было жить после такой его жертвы. Хотелось вдвоем меньше, чем раньше. А раньше-то тоже сильно не хотелось.

я не справляюсь, одасаку.

эта мысль догоняла так или иначе. то при свете дня, то в ночи, оставляя шанс незаметно запить её в одиночестве. с сакэ ему удавалось быстрее заснуть, перестать мучиться от мыслей-коршунов, от бессмысленных вопросов без ответа, которые преследовали с рождения. почему ты просто не можешь уснуть, осаму? ты такой беспокойный ребенок, — он слышит женский голос и тяжелый вздох. не знает. почему? с сакэ такой проблемы больше нет, ну, только если не считать проблемой увеличившееся количество пустых бутылок. потом уберёт.

снотворное могло стать менее опасным решением для здоровья, однако с его дозой он переборщил, так и проспав чуть ли не весь день. проснувшись, он посмотрел на время и громко выругался, протирая глаза. телефон по-прежнему трезвонил, пришлось выслушать крики на том конце. ничего нового.

[indent]  [indent] — эй-эй, я понял, куникида-ку-у-ун! прости, мне так хорошо спалось, рассказать, что снилось? — его голос приторно-весёлый, аж горько на языке, он улыбается и жмурит счастливо глаза, хотя нет никого рядом, кто оценил бы актёрскую игру.

плевать мне, что тебе там снилось, приходи в офис, дазай!

он распыляется в шутках, обещаниях, что ничего не значат, но сыплются изо рта. он выключает телефон, чтобы улыбка медленно-медленно сползла вниз.

это должен делать ты, одасаку. ты должен делать правильные вещи.

никогда бы его друг не прошел мимо сироты, никогда бы не не предложил помощь. он был бы хорошим учителем, да и у него было, чему поучиться. дазай же своими уроками подарил миру только избыток насилия, но у юного накаджимы ацуши есть черты, с которыми можно работать, поэтому его обязательно надо спасти, дать ключи от комнаты, купить газировку, понимая, что жертва приюта вряд ли когда-либо пробовала дары цивилизации. всё это правильно, по-человечески, и дазай послушно следует принятым негласно устоям.

но он всё же охренительно плохой наставник, исчезающий на целую неделю, не оставив никаких сообщений, ноль предупреждений.

[indent]  [indent] — я не понимаю, зачем ты оставил меня тут, — дазай разговаривает сам с собой в пустой комнате, некому его услышать, если только из-за горы мусора не успели завестись мыши или тараканы. вроде нет. — прости, но у меня нет сил подняться. я не хочу. получается, что ты умер зря. в каком мире купить светлую одежду и устроиться на другую работу вообще хоть что-то меняет? дурость, — громко фыркнув, дазай вслепую тянется к пустой пачке чипсов, но там его встречают только крошки.

досадно. значит, еда тоже кончилась.

[indent]  [indent] — я знаю, что ты мёртв. ты труп. нет никаких душ и рая. я просто делаю вид, что ты мог бы меня услышать.

дазай не считает, сколько смотрит в потолок. должно быть, куникида-кун продолжает злиться на него, хотя, наверное, смирился день на третий полной тишины. телефон разрядился, все закуски кончились, как и сакэ. он лежит посреди помойки, не способный подняться, пошевелить хоть немного этим дурацким тяжёлым телом. надрывной вздох вырывается из груди, и дазаю хочется, чтобы это стало последним его действием перед смертью в маленькой комнатке.

но он продолжает дышать.

рано или поздно прийти всё же стоит, показаться, помахать весело рукой, устроить какое представление в агентстве, а потом снова исчезнуть. в конце концов, это происходит постоянно, они должны были привыкнуть, что он занят полнейшими глупостями. он сделал всё, чтобы его «я не хочу жить» стало всеобщей надоевшей шуткой, на какую можно ответить: да скорее бы уж!

стук выводит дазая из мыслей.

он медленно-медленно поворачивает голову в сторону входной двери. точно. не все в агентстве привыкли. животный страх вынуждает замереть, задержать дыхание, сделать вид, что никого нет дома. ацуши-кун. ацуши-кун с глазами-блюдцами цвета закатного неба йокогамы, искренне радующийся новому дню, как и новым вещам в его ранее ограниченном мире. впервые за неделю дазай всерьёз оглядывается по сторонам, оценивая, насколько гадко и тухло выглядит его царство. он не успеет это прибрать, даже если бы его способность была супер-скорость. ему и выкидывать-то это некуда.

[indent]  [indent] — вот дерьмо... — шепчет он на выдохе, приподнимаясь еле-еле на локтях и пряча ближайшие бутылки в угол, где они всё равно будут отлично видны.

он не запирал дверь, заигрывая с судьбой, а теперь понимает, что это было тотальной ошибкой. проведя рукой по взлохмаченным волосам, дазай осознаёт и то, что ровно столько же дней он игнорировал душ. дерьмо, дерьмо, дерьмо из него учитель и тем более спаситель сирот, ацуши увидит мерзкую изнанку, в его глазах пропадёт восхищение, такое незнакомое и такое желанное, мотивирующее почаще блистать познаниями. оно исчезнет вместе с уважением, всё исчезнет из-за дазая, он разрушает даже капельку хорошего в собственной жизни.

наспех поправив жилет с боло, потуже завязав бинты, дазай отсчитывает секунды и закрывает проход в спальню, оставляя ацуши любоваться остальной частью помещения. прятаться от подопечного по причине, что ты всё это время пил и не выкидывал мусор — несомненно не самый яркий момент в жизни дазая.

[indent]  [indent] — приветики, ацуши-кун!

его обыденный живой тон тут лишний. не вписывается. словно попшикать духами в мясном отделе, чтобы получше пахло.

[indent]  [indent] — я бы сказал, что это невежливо врываться в чужие комнаты, но я сам дурак и забыл закрыть дверь... но я в порядке! не пугайся, это мой творческий кризис! — ложь, одна сплошная ложь, её и произносить тошно, и нет у него никакого порядка. да уж. творческий кризис. дазай горько и насмешливо прыскает — он бы сам себе не поверил, а ацуши не настолько идиот.

но я не ты. я не умею делать правильно.

хватит спектакля. чем скорее ацуши увидит, какой он, тем быстрее лишится воздушных замков. нечего пудрить парню мозги, выступая всесильным и всезнающим, когда ты жалкое подобие на человека. таким не восхищаются. от такого убегают куда подальше. дазай молча показывается, отодвигая сёдзи. токийские бездомные выглядят лучше него.

[indent]  [indent] — ну? насмотрелся? можешь передать куникиде, что я приду завтра. послезавтра, — уставший тон с безразличными нотками, маски сброшены.

Копыта тяжелыми ударами вздымали влажную от талого снега и крови землю. Над городом поднимался густой, точно молоко, туман, разрываемый бликами восходящего солнца. После долгих дней осады город пал, сдаваясь на милость новгородскому князю, пришедшего с яростью и сталью. К небу поднялись копья, перекрыл лязг оружия и храп коней рев дружины. Ударом плеча молодой князь сбил с ног полоцкого защитника наземь, следом за ним дружинник вогнал под ребра падшего врага копье. Владимир ревел, точно бык, разъяренный от крови и железа, тело его, налитое свинцом, не знало усталости.

— Слышишь, князь, — рычал Владимир, ступая меж павших тел полоцких солдат, коими усеяна была земля и за частоколом, и внутри стен, на которых еще шло вялое сопротивление владимировым варягами и дружинникам. – Я сказал тебе, что утоплю твой город в крови. В назидание. И в прощение за оскорбление, нанесенное мне.

Он ударил себя в грудь, ведя колким взглядом синих глаз по оконцам домов, в которых прятались жители города, а за их спинами – Рогволод. По виску Владимира струилась кровь поверх запекшейся, смывая дорожную грязь и пот, собиралась на подбородке и срывалась вниз, к сырой земле.
Ответом Владимиру была тишина.

Князь раздраженно отбросил щит в талый снег и развел руки в стороны, в одном из которых держал меч; лезвие его мокрое от крови отдавало весеннему утру пар чужих жизней, отнятых силой. Владимир обнажил зубы, розовые от кровавой слюны. За спиной его подтягивалась дружина, добивающая остатки защитников города, врывавшаяся в близстоящие дома. Издали послышался женский крик, высокий и пронзительный. Кто-то из варяг добрался до жителей деревни, до девок, спрятанных по погребам и конюшням.

— Мое предложение в силе, старик, — крикнул Владимир, — твоя дочь и твое войско в обмен на мою милость. Выходи, иначе я вырежу каждого мужика, бабу и младенца в твоем городе!

Последнее князь прорычал сквозь зубы, быстро теряя терпение и в уголках его рта запузырилась кровавая слюна. Движением меча он послал несколько дружинников вперед, к запертым дверям одного из крупных на площади домов. Их встретило несколько истощенных долгой осадой солдат. Один из них худой и жесткий, как пружина, вывернулся из-под рук дружинника и кинулся на Владимира. Они схлестнулись мечами, защитник города сыпал быстрыми, режущими ударами, которые князь едва успевал отражать. Толчок в грудь, уворот, блеснула сталь. Выпад он едва успел отвести, бок задело по касательной, рассекая кожаный доспех и напряженную плоть рюрикова потомка. Владимир зашипел, щеря зубы, выронил меч, выбитый под неудобным углом, и поднырнул снизу, выхватывая кинжал из-за пояса. Лезвие он вогнал левой рукой, ударил под ребра с силой, повалившись в снег вместе с соперником, следом нанося еще два тяжелых колющих ударов. Тяжело дыша, стоя в снегу и грязи на коленях, Владимир облизал губы, глотая сырой утренний воздух и стащил шлем с поверженного врага. Под ним лежал мальчик лет четырнадцати, чья жизнь утекала сквозь раны в левом боку, багровым цветком распускаясь под одеждами.

Послышалась новая волна нарастающих криков, его дружина выломала двери в залу, откуда пахнуло теплом, овечьей шерстью и полынью. Он слышал проклятия, а подняв голову – увидел и  вероломного князя – старика с белой головой, невысокого и сбитого, с окровавленным лицом, искаженным гримасой боли. Убитый им мальчик был младшим княжичем.

Владимир поднялся на ноги, сплюнул кровь со слюной и, подхватив с земли и меч, и щенка за шиворот, двинулся внутрь. Тела юнца, точно мешок, легко отозвалось на его движение. Ноги княжича волочились по земле, голова безвольно свисала на бок, когда он вошел в просторный дом и с усилием швырнул мальчика на дощатый пол и солому. Всюду слышались стоны, женские крики, рев и сталь.

— Чего у тебя больше, князь, — медленно заговорил Владимир, глядя на Рогволода, стоящего на коленях и удерживаемого тяжелой рукой Добрыни, его верного ставленника и дружинника, — гордости или сыновей?

Владимир Святославович медленно улыбнулся.

ощущение, что кровь на губах кипела; артём пялился на своё пресное ебало в зеркало и думал, что, блять, не подписывался на эту жизнь. ни когда охуел настолько, что пошёл в армию добровольно, сразу после детского дома, минуя шарагу и работу, которую ему пытался подогнать пашка, ни когда начал встречаться с дочкой крутого мэна из военных. он сначала не знал, что юлька дочка лебедева, о котором он, конечно, слышал от своих служивых. тёма вообще не задумывался о том, почему эта девчонка зацепилась за него, почему смотрела так странно: то с какой-то больной страстью, словно он был её ошибкой, то с какой-то яростью, от которой по коже скользила дрожь. а ещё она постоянно дразнила им отца: "папа, я у артёма, мы очень заняты". хотя ни разу не давала, а он сам и не шибко-то хотел. худощавое тело и отчаянные глаза не вызывали в нём возбуждения, а вот ощущение тревоги — вполне. питон говорил, что эту тёлку лучше было кинуть, потому что она — синоним слова "проблемы". впрочем, слово "синоним" он не говорил: питон тупо не знал, что это было такое.

а артём помнил училку в детдоме, которая пыталась привить им хоть какие-то манеры и подарить хоть какие-то знания. она думала, что они выживут и станут счастливыми, а они  не справились с первой частью задания: выжили-то, блять, не все. сам тёма пыхтел по жизни, потому что нашёл корешей и работу, хотя они, конечно, закон нарушали знатно. но работать по-чесноку с ними никто особо не хотел. наверное, если бы он был хорошим и правильным, юля бы даже не подошла к нему.
а потом она нашла хэкона. мудака из хельсинки, с которыми они с тёмой начистили друг другу рожи. и тёма остался лишь триггером для папочки, большого человека, которого тёмыч видел всего один раз.

он к тому времени понял уже, что был для неё просто повод позлить папашу, но даже не мог на это отреагировать: он привык быть использованным.
но это было пиздец стрёмно.

домой к ним пришёл. квартира была то ли служебка, то ли папаня сам купил. хотя вряд ли: юлька говорила, что папаня был до пизды правильным и хорошим.
закон был для него прежде всего, а семья и дети — потом где-нибудь. старая псина, которую артёмыч часто чесал за ушами, была единственной памятью матери юли, но его растрогать не получилось.
у тёмы в памяти от матери были сигаретные ожоги да постоянные пинки. она сдохла, когда он мелкий был, но он знал, что смерть была пиздец тупая: подавилась рвотой. утром синяя и облеванная вся была, а тёма к ней даже не подошёл.

сидел в машинки играл. у него их две было: "жигуль" металлический и пластиковая полицейская тачка без колеса. он сидел и игрался, а за спиной тётя надя, мамина соседка, вызывала ментов и скоряк, хотя там уже труповозка нужна была.
его увели в соседнюю квартиру, покормили и дали большого плюшевого зайца. тёма тогда пожалел, что мама не каждый месяц умирала, а только раз.
когда ты маленький, ты не сознаешь всего пиздец своих мыслей.
(и вот он — взрослый, хороший, до пизды умный — до сих пор не мог понять: почему хвалёные пдн плевали на них?)

итак, мысли пиздец были.
сейчас, глядя на полную окурков пепельницу, артём думал, что ему пизда. юля исчезла. удалила все своих акки, задблокировала номер; даже подругам не сообщила.
вовремя, сука, сделала это: папашка был в очередной своей командировке, ни слова вякнуть ей не мог. а приедет — башню тёме снесёт, потому что дщерь не уберёг его.

"товарищ полковник, типа, пиздец случился. юлька того... сбежала".
написал и стёр. потому что лебедев мог не принять всерьёз. пусть сам начнёт искать, придёт к нему, а там и поговорить можно будет. хотя, с другой стороны, он мог бы за ним послать своих собак, а тогда ему и почки могли отбить.

— бля, — резюмировал артём. — ебаная бля.

какое же отчество было у папаши юли?
он его иначе как "лебедище" про себя не звал, а вслух один раз "вы" пизданул, но так, в сторону.
"юля, похоже, сбежала. это не я! она сама".
можно было явку с повинной организовать примерно с таким же успехом. типа "я её не убивал". блять. его ж раскатают, если он не докажет, что эта тупая сучка сама свалила.

нервно закурил ещё

одну.
оставалось только ждать, когда лебедев за ним придёт.
сука, стрёмно-то как было.
лебедь-то мужик серьёзный, строгий. типа красивый. последнюю мысль на хуй послал, потому что она была неправильной. но отрицать симпатию, смешанную со страхом, было стрёмно.

тяжело ; только начинающий набирать вес груз последствий своих решений колючим эхом отдается в оркестре мыслей, царапая ладони. что-то тянет внизу живота, смешиваясь с усталостью, оседая грубой пылью на легких. чужие слова приятным током отдаются в подсознании, пробегая хаотичными мурашками по позвоночнику: это приятно. считать мгновения до долгожданной встречи и отказывать признаваться себе в том, что привязан (завязан нитками и воткнут спицами в сухую кожу : глубоко и надолго), занижать надежды, втаптывая те лицом в грунт, лишь для искренних комплиментов и уставшего, но полного наслаждения взгляда в конце.
ты тоже красивый — непонимание, сказано вслух или нет, потеря здравого смысла в реке алкоголя и отдающейся легкой дрожью на плитке музыке, играющей из колонок. потерян, запутан, не понят — пойми, разгадай, услышь (не переставай смотреть так, как смотришь сейчас). маска безразличности гнется с треском и губы интуитивно ползут вверх — приятно, чертовски; готов поддаться чарам в ту же минуту, если попросишь, но ты не просишь — лишь оскаливаешь зубы, показывая клыки, что более не ранят. тебе хочется, чтобы ранили: мне бы подставить нежный язык и позволить разворошить еще не зажившие раны от недавних моментов запутанной страсти, глотая литрами жидкость с привкусом железа, пока не затошнит / пока не напьешься. мне хочется, чтобы замолчал: заткнуть податливый рот ладонью, ощущая кольцо искусанных губ на подушечках своих пальцев, очерчивать клыки, уменьшая их остроту и доказывать свою правоту, но оба знаем, что
обрежусь.
поранюсь.
истеку кровью и упаду в канаву.

знаешь, моя душа рваная,
и она разорвана твоими руками.
(но я все равно продолжаю слагать стихи в твою честь)
— предпочитаю миссионерскую, — вулкан закипает, торнадо — разносит по ветру пепел, разжигая угли еще сильнее. точка кипения: заебан неуважением, фальшью, грубостью — заткнись хоть раз и послушай. — люблю смотреть, как подо мною стонут. раком теряется вся суть процесса, не находишь? — задеть пытаюсь; слишком по-детски, слишком глупо, но показаться взрослым хочется, вскинуть подбородок высоко ввысь, доказать что-то личное и не уйти в войне проигравшим. руки переплетаются крестом на груди, а прохлада нетронутой в сметающим на своем пути все желании стенки слегка приводит в чувства, когда отдается в районе левого предплечья. смотрю испытывающе, смотрю долго настолько, что самому становится неловко, — быть может из-за того, что проигнорировал вопрос. а, быть может, из-за того, что не знаю, как быть дальше.

раз: физическое равновесие теряется на мгновение под резким порывом кольца рук, сомкнутых на шее ;
два: моральная стабильность ломается под тихим словом, сказанным в район груди.

волна смывает со скал безрассудности грязь, и руки тянутся в ответ — замок замыкается на пояснице, чувствуя легкую дрожь (свою или твою — разобрать не могу). я тебя таким не помню / не видел никогда: открытым, честным, уязвимым. ты всегда — веселый, беззаботный, яркий. отшучиваешься на все и не подпускаешь никого близко — кроме, наверное, меня и еще кого-то там; я думал, что знаю тебя всего. полностью, каждый изъян и каждый моральный принцип, каждую реакцию просчитать могу и каждое слово предугадать. но не сейчас: ты другой совершенно, неизученный будто ни капли, и, клянусь, сейчас ты светишь ярче, чем когда-либо.
и я не могу сделать ничего иного, кроме как
— я тебя не брошу. обещаю.
даже если бросишь ты, оставив меня с рассветом солнца наедине с собой и своим одиночеством, уйдешь из группы и начнешь жить другой жизнью, отправишь в спешке в черный список, будто не было между нами тех двух лет, наполненных счастьем.

я тебя никогда не оставлю в ночном сумраке и буду светить путеводным маяком ;
и плевать, если сам потухну в процессе.

держу за талию, прорываясь к спасению сквозь хоровод тел и поставленных в неаккуратности подножек; держу за талию, кидая быстрый взгляд на барную стойку (девушек нет — да и не нужны они нам более); держу за талию, чувствуя на щеке влажные поцелуи, когда после проверки баланса банковской карты на холоде выбираю между яндексом и ситимобилом, заказывая такси подешевле. отдаю свою куртку, чувствуя сильное дрожание под своими ладонями — отпираешься, но затыкаю коротким касанием к губам, и смыкаю челюсть сильнее, чтобы не выдать частое соприкосновение зубных пластин.

мольбы быть осторожнее услышаны и желание сделать музыку радио потише — тоже. в ближайшей от бара аптеке делаю выбор между ломанными после окрашивания волосами и чужим удовольствием и комфортом второе, смыкая наши руки в замок на заднем сидении машины, любуясь тобою. ночная москва — самая красивая: блестит своими огнями и кружит в водовороте свободы, отражаясь на своих путниках безграничностью возможностей. но самая красивая она на тебе — фарфоровое лицо, обрамленное мокрыми прядями, отражает на себе свет сменяющих друг друга фонарей, и что-то глухим гулом отдается в барабанных перепонках. ночь — самое короткое время суток, и утро всегда растворяет морской пеною ночные решения.
можно наша ночь будет длиться вечность?
ибо больно.
больно — от осознания того, что мы разные. гей и гомофоб, потерявшие понимание за молчанием в сети; занавес опускается и зрители расходятся, но актеры театра остаются, и играть в реальную жизнь сложнее без сценария. но из легких все равно вырывается на волю тихое мне так с тобой повезло, и пальцы путаются в двух накинутых куртках.

щелчок дверного замка — мнимый гарант нашей безопасности. глупый взгляд провожает молчаливо силуэт тэхена и на душе начинают скрести кошки от отсутствия на теле физического тепла (к хорошему слишком быстро привыкаешь — и за двадцать один день вряд ли отвыкнешь). ногти сгрызаются под давлением тишины четырех стен — ожидание растягивается и тянется как деготь, ощущаясь не ложкой, а целой бочкой, и потоки ледяных водяных капель не приводят в чувство. запутанно: лабиринт из отчаяния и громкого надо, с закрывшимся входом и потерявшимся выходом; в центре ждет смерть от резкости движений, и лишь мечта, что та будет быстрой, гонит вперед ей навстречу. алкоголь стекает по водосточным трубам и трезвость привносит ясность ума, но черта пересечена — идти на попятную поздно / неправильно; жалеть буду, если развернусь и сбегу, поджав трусливо хвост.

волнение нарочито фальшиво играет на гитарных струнах нервных окончаний. неповторимость момента пугает: страшно признать(ся), что такого больше никогда не будет. глазные яблоки прячутся в темноте от света тусклой зажженной прикроватной лампы, но приковываются к тебе, стоит сквозняку от открытых двери и окна материализоваться в комнате. забываю, как дышать — кажется, опьянение (тобою) накрывает с новой силой; ты еще прекраснее под прикрытием полотна свежести и чистоты (хотя, казалось бы, куда больше?). подрываюсь с кровати интуитивно — отхожу от края обрыва, изучая тебя, будто вижу впервые; содрогаюсь под легкими касаниями, чувствуя, как запястье обжигает нежное касание (продолжай, я не боюсь огня). расслабляюсь на секунду, чтобы напряжение накрыло лавиной в следующую: застывает каждая мышца и косточка забитого колкими фразами тела, когда тишина прерывается твоим низким голосом. блять.

конечно же, тебе мерзко. конечно же, сказанное в отвращении «пидор» было сказано не случайно. конечно же, алкоголь вправил тебе мозги лишь на короткие секунды мимолетного желания. конечно же, я должен был это предугадать. но слышу под мерзко что-то другое — это что-то опускается своими крыльями надежды на веки и внушает, что это просто ты. ты просто такой. ты такой даже тогда, когда закрываешь капкан ладоней на чертах моего лица и тянешь за собой в пучину расслабления и пропащей действительности — тянусь за тобой, будто пес на цепи, захлебываясь в густоте твоих мокрых волос и черных дырах по обе стороны носовой перегородки; погружаюсь в темноту, обхватывая ладонью талией и падаю, падаю, падаю.
все ниже и ниже.
услышишь?
рвано хватаю губами воздух (острая нехватка кислорода : еще немного и задохнусь. поделишься воздухом или позволишь задохнуться?), пробегаясь пальцами по оголенной спине, плавно начиная пересчитывать ребра и продолжая тихо рычать под прикосновениями, пока чаша удовольствия наливается с необычайной скоростью.

кожа на ладонях наполняется влагой от волос; перевожу сбитое дыхание в выпавшую секунду передышки, и сердце останавливает свой миг от тебя. не нахожусь, что ответить: все стало еще запутаннее, но слышу, как заледеневший в аффекте орган разбивается на режущие клетку осколки, когда 'лся' неприятно впивается в висок. голоса сомнений взрываются хиросимой, крича каждый пуще другого: чонгук, не надо, чонгук, будет больно, чонгук, он пьяный, чонгук, остановись, но один из них возвышается над другими, вторя тихо, но твердо: чонгук, плевать, — и чонгуку отныне действительно плевать. — ничего. — грусть вперемешку с болью отображается на лице потухшими глазами и грустной улыбкой; и вправду, ничего. все наладится. когда-нибудь. у кого-нибудь. да. конечно. да. — главное, что ты мне нравишься, — выстрел в голову: не тебе, а себе. с головой в омут, зарыться в чужих объятиях, остатке дешевого парфюма и сильного алкоголя, выпивая кубок любви друг к другу без остатка.

покрывалом накрываются обветренные болячки на чужих костяшках пальцев и собственнические движения покрывают россыпью оголенное тело. тяжелое теплое дыхание в мочку уха перед коротким поцелуем, легкие укусы на открытой нараспашку шее (спасибо за такой хороший обзор, тэхен), кончиком языка по выпирающим ключицам — мне дурно_плохо_странно, но сигнала стоп не вижу. покрывать губами каждую клеточку грудной клетки, спускаясь все ниже и ниже к животу, оставляя дорожку из мокрых следов, проводить пальцами аккуратно, боясь случайно разбить самую дорогую хрупкую куклу в своей коллекции, там, где еще никто никогда не касался, и наблюдать за каждым мимолетным изменением на лице. дурманит сильнее, чем от водки с пивом: пьяный настолько, что мозг отключен, и остается лишь двигаться по течению.
— тебе нужно расслабиться, тэхен, — полушепотом произнесенная просьба, принимающая очертания действительности не сразу, но все же облачающаяся в ее доспехи: слежу за сведенными в недовольстве бровями и брошенными в непринятии ситуации оскорблениями, пропуская все те мимо ушей. напряжен донельзя, и плечи опускаются слегка в расслаблении, когда из уст наконец-то срывается легкий стон; контролирую изо всех сил доведенное до предела возбуждение — так нетерпимо, что физически больно, но игнорировать его становится сложнее, когда цифра один сменяется цифрой три, а руки, упертые в грудную клетку в попытке оттолкнуть, перемещаются на мое запястье в требовании получить больше. мне это нрави— нет, не так; мне это пиздецки нравится: смотреть на твое поддающееся ласкам тело, на сжатую в зубах простыню, на прикрытых в наслаждениях веках, ведь, когда ты их открываешь, северный и южный полюса меняются местами на моей земле.
блять. что мне с этим делать?

останавливаюсь, превращая три в ноль — полотно тишины разрывается открытой коробкой и сорванной этикеткой; наклоняюсь близко, целуя в уголки губ. — ты мне веришь? — во всем. в пьяных признаниях быть вместе до конца, в искренности написанных песен, в списанных работах по статистике, в обещании сбежать от всего мира.
и краткий кивок головой растекается теплом по моей шее, ведь
это взаимно.

каослана сходит с ума от необходимости _СНОВА это делать.

это было нелегко в первый раз, это было сложно в один миллион две тысячи семнадцатый раз, но сегодня это ощущалось особенно невыносимо — и он бы хотел знать ^почему. быть может, дело было в том, что в этот раз со стороны наблюдать было отчего-то до невозможности тяжко.

ведь он знает, что совсем скоро тот фаенон мидея п о т е р я е т.

похититель пламени должен уничтожить мидеймоса на пути к своей цели. так было в самом начале, когда упрямый и совсем ещё неопытный полубог впервые воспротивился ему на пути к тому неизбежному будущему, которое они преследовали. так будет и сейчас, когда тот, казалось, тоже вобрал в себя мудрость миллионов пройденных циклов, и каослана клянется небесам, что проклянет их за то, что они не собираются облегчать его участь.

внутри у каосланы пропасть — тёмная, словно самая жадная чёрная дыра, и точно также она готова пожрать всё вокруг. он движется к своей цели, но испытывает ощущение, что на своём пути успел потерять первопричину. за что он сражается? почему убивает тех, кто ему дороже всего? почему не может хотя бы р а з довериться им и попробовать создать самому ту самую переменную, что так не хватает этой вселенной?

он качает головой и закрывает лицо руками, в сердцах безмолвно крича от раздирающей его на части боли. ответ был прост — потому что это не имело смысла, и будущее охемы всегда было запятнано кровью.
[indent] его друзей
[indent]  [indent] и его собственной.

и точно также в конце этого цикла тот фаенон, что сейчас так ласково смотрит на мидеймоса, пока тот отвлечен и не видит, будет вынужден убить его ( себя же ). убить и вспомнить всё, чтобы в следующем цикле занять его место и стать разрушительным бедствием, что уничтожит всё, что так ему дорого. каослана смеётся хрипло и надрывно и на мир смотрит сквозь пальцы, прежде чем резко отнять руку от лица и раствориться в ночи. ещё не время. они ещё не приблизились к ядрам пламени. они ещё не приблизились к фальшивому спасению.

каослана появляется вновь несколькими месяцами позднее, впервые пробуя на вкус силу наследного принца кремноса и чувствуя себя совершенно опьянённым этой вынужденной близостью — даже если чужие пальцы впиваются в горло и грозят разорвать на куски.

он скучал, как же он б е з у м н о, до дрожи в сжимающих меч руках скучал, и как же ему бесконечно хочется сложить оружие и весь мир к ногам мидеймоса. того, кто, пожалуй, заслуживал титула спасителя куда больше, чем он сам.
[indent] имеешь ли ты право вообще считаться спасением, когда ты вынужден из раза в раз становиться его погибелью?

но каослана перехватывает меч покрепче, сжимая рукоять в пальцах до боли. впрочем, боль — это то, из чего он состоит, и ему кажется, что в его мире уже давно нет ничего кроме всепоглощающей боли, грозящей уничтожить его в любую секунду. быть может, он слабее, чем его предшественники. быть может, предыдущий каослана ошибся, когда решил довериться ему, и ему стоило уничтожить его на месте. быть может, в этот раз ему не суждено дойти до такого конца, к которому он привык.

каослана замешкался, и это лишило его возможности ударить в слабое место мидеймоса.

а тот — вот чёрт — не мог не заметить, куда он целился.

— сдавайся, мидеймос, и я, так и быть, дарую тебе легкую и безболезненную смерть, — великодушно предлагает каослана, зная наперёд, что его ждёт яростный и кровавый отказ. у них иначе не могло быть. и мидей — это всегда о безукоризненной преданности собственным идеалам. к его несчастью,
[indent] каослана — тоже.

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
— Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, — он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье — Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется — я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое — все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление — осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
— Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* — один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
— Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** — голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
— Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
— Сын, стой! — Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
— Не смей трогать мою семью! — крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
— Прошу тебя, сын… — Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов — до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ

УБЕЙ

Ты или тебя
Ты или они
ТЫ — МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра — они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь — его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
— Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! — Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
— Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, — произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение — весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
— Я должен был, — это все что он произнес, делая шаг к ней — Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! — и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* — Где вы держите монстра, герр доктор?
** — Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** — Не заставляй меня тебя бить, старик

В Пенаконии тишина никогда не была абсолютной. Всегда наполнял её шепот грез, далекое эхо смеха и звон бокалов, доносившийся даже сквозь стены кабинета Сандея. Но здесь, в глубине разума, воцарился истинный покой — тот самый, холодный и безжизненный, что наступает после того, как гаснет последняя свеча.

Сандей смотрит на свои руки. Кажутся чужими. Эти пальцы плели порядок из хаоса, возводили собор из надежд тех, кто был слишком слаб, чтобы нести бремя реальности. Теперь они пусты.

Сестра... Робин. Голос её всегда был для Сандея путеводной звездой, единственной истиной в этом океане фальши. Сандей хотел подарить ей — и всем им — рай, где не существует боли утраты, где завтрашний день не несет в себе угрозы разочарования. Разве это грех? Желать, чтобы птица, чьи крылья изранены жестокостью мира, больше никогда не знала падения?

Называют это Гармонией. Но ирония в том, что идеальный порядок требует идеального подчинения. Чтобы хор звучал чисто, ни один голос не должен сорваться на крик. И Сандей стал тем, кто зажимал рты несогласным, веря, что тишина — это тоже форма благодати. Мир — это не сад, который нужно возделывать. Это клетка, которую Сандей пытался позолотить. Думал, что если возьмет на себя грех контроля, то освободит остальных от греха страдания. Но в итоге лишь запер их в вечном «вчера», лишив возможности увидеть рассвет, даже если этот рассвет предвещает бурю.

Философия Порядка сладка на вкус, как вино из Грез, но оставляет после себя пепел. Сандей мечтал о воскресении духа, но лишь создал кладбище надежд, где каждый надгробный камень украшен улыбкой. Теперь, когда огни фестиваля гаснут, и декорации рушатся, обнажая пустоту, Сандей остается один. Справедливо ли это? Возможно. В мире, где существует воля, всегда будет место для падения. И, может быть, истинное милосердие заключалось не в том, чтобы поймать птицу до того, как она ударится о землю, а в том, чтобы позволить ей разбиться, зная, что это был её собственный выбор.

Сандей закрывает глаза. Пение Робин всё еще звучит где-то на периферии сознания — нежное, печальное, свободное. Она летит. А Сандей... остается здесь, в тени своего несостоявшегося рая. Воскресенье прошло. Настает понедельник — день, когда нужно проснуться и принять свою человеческую немощь. И это самая страшная трагедия из всех. Мы спасены, но мы больше не боги. Мы всего лишь тени, бредущие к выходу из собственного сна.

Копыта тяжелыми ударами вздымали влажную от талого снега и крови землю. Над городом поднимался густой, точно молоко, туман, разрываемый бликами восходящего солнца. После долгих дней осады город пал, сдаваясь на милость новгородскому князю, пришедшего с яростью и сталью. К небу поднялись копья, перекрыл лязг оружия и храп коней рев дружины. Ударом плеча молодой князь сбил с ног полоцкого защитника наземь, следом за ним дружинник вогнал под ребра падшего врага копье. Владимир ревел, точно бык, разъяренный от крови и железа, тело его, налитое свинцом, не знало усталости.

— Слышишь, князь, — рычал Владимир, ступая меж павших тел полоцких солдат, коими усеяна была земля и за частоколом, и внутри стен, на которых еще шло вялое сопротивление владимировым варягами и дружинникам. – Я сказал тебе, что утоплю твой город в крови. В назидание. И в прощение за оскорбление, нанесенное мне.

Он ударил себя в грудь, ведя колким взглядом синих глаз по оконцам домов, в которых прятались жители города, а за их спинами – Рогволод. По виску Владимира струилась кровь поверх запекшейся, смывая дорожную грязь и пот, собиралась на подбородке и срывалась вниз, к сырой земле.
Ответом Владимиру была тишина.

Князь раздраженно отбросил щит в талый снег и развел руки в стороны, в одном из которых держал меч; лезвие его мокрое от крови отдавало весеннему утру пар чужих жизней, отнятых силой. Владимир обнажил зубы, розовые от кровавой слюны. За спиной его подтягивалась дружина, добивающая остатки защитников города, врывавшаяся в близстоящие дома. Издали послышался женский крик, высокий и пронзительный. Кто-то из варяг добрался до жителей деревни, до девок, спрятанных по погребам и конюшням.

— Мое предложение в силе, старик, — крикнул Владимир, — твоя дочь и твое войско в обмен на мою милость. Выходи, иначе я вырежу каждого мужика, бабу и младенца в твоем городе!

Последнее князь прорычал сквозь зубы, быстро теряя терпение и в уголках его рта запузырилась кровавая слюна. Движением меча он послал несколько дружинников вперед, к запертым дверям одного из крупных на площади домов. Их встретило несколько истощенных долгой осадой солдат. Один из них худой и жесткий, как пружина, вывернулся из-под рук дружинника и кинулся на Владимира. Они схлестнулись мечами, защитник города сыпал быстрыми, режущими ударами, которые князь едва успевал отражать. Толчок в грудь, уворот, блеснула сталь. Выпад он едва успел отвести, бок задело по касательной, рассекая кожаный доспех и напряженную плоть рюрикова потомка. Владимир зашипел, щеря зубы, выронил меч, выбитый под неудобным углом, и поднырнул снизу, выхватывая кинжал из-за пояса. Лезвие он вогнал левой рукой, ударил под ребра с силой, повалившись в снег вместе с соперником, следом нанося еще два тяжелых колющих ударов. Тяжело дыша, стоя в снегу и грязи на коленях, Владимир облизал губы, глотая сырой утренний воздух и стащил шлем с поверженного врага. Под ним лежал мальчик лет четырнадцати, чья жизнь утекала сквозь раны в левом боку, багровым цветком распускаясь под одеждами.

Послышалась новая волна нарастающих криков, его дружина выломала двери в залу, откуда пахнуло теплом, овечьей шерстью и полынью. Он слышал проклятия, а подняв голову – увидел и  вероломного князя – старика с белой головой, невысокого и сбитого, с окровавленным лицом, искаженным гримасой боли. Убитый им мальчик был младшим княжичем.

Владимир поднялся на ноги, сплюнул кровь со слюной и, подхватив с земли и меч, и щенка за шиворот, двинулся внутрь. Тела юнца, точно мешок, легко отозвалось на его движение. Ноги княжича волочились по земле, голова безвольно свисала на бок, когда он вошел в просторный дом и с усилием швырнул мальчика на дощатый пол и солому. Всюду слышались стоны, женские крики, рев и сталь.

— Чего у тебя больше, князь, — медленно заговорил Владимир, глядя на Рогволода, стоящего на коленях и удерживаемого тяжелой рукой Добрыни, его верного ставленника и дружинника, — гордости или сыновей?

Владимир Святославович медленно улыбнулся.

Они с Секо чаще всего дуэт, чем трио. Иери высказывает похожую мысль, но звучит при этом вполне довольной.

Годжо смазано отзывается тем, что это перестало быть привычным, на что Секо просит не драматизировать — Сугуру не умер, просто у него теперь «отношения». Она произносит это слово слишком подчеркнуто и чванливо, и от этого тона шесть глаз закатываются под черепушку.

Иери щурится, всматриваясь в пустое полотно бинтов, за которыми изо дня в день прятался Сатору Годжо, странно хмыкает, но ни о чем больше не говорит. Зачесывает в бок пальчиками челку, что подхватил еще по-зимнему холодный мартовский ветер, и устремляет взгляд куда-то в сторону ломанного горизонта. Тории, среди этого унылого, сырого пейзажа, выглядят неуместно ярко.

Сатору пинает от себя попавшийся под ноги камень и расчесывает последнюю корку, оставшуюся после укуса проклятья на боку. Кожа под ней нежная, розовая, багрится свежей сукровицей. Он снимает кровяную росу подушечкой пальца прежде, чем та оставит след на белизне рубашки.

— Фу, куда в рот? — морщится Секо, пожалев, что обратила на это внимание. Годжо на момент тормозит, осознавая, что делает. Откуда в нем эта мерзкая привычка? Тащить все мразотное к языку. Пытаться выродить из момента запоздалую нежность вопреки его сути. Разодрать, чтобы помнить — какова на вкус третья положительная с примесью чужой слюны.

Сатору пожимает плечами, — Ну, не об китель же вытирать.

В груди что-то давит и щемит. Почему правильно не говорить Секо о том, что он любит Сугуру, но при этом неправильно тянуть окровавленный палец в рот? Для Годжо это непонятно, но наверняка это будет называться «все усложнить». Как и неясно, что делать теперь с этим глупым сердцем, которое колотится от всего неправильного. Проще пытаться думать о том, что оно и вовсе не его.

— Разве они не созданы для того, чтобы всегда быть в нашей крови? — безразлично хмыкает Секо, беря Сатору за руку, чтобы растереть большим пальцем кровяные разводы. Он знал ход этих пальцев на своем теле: как они вонзают крючковатую иглу, протягивая шов; как баюкают печатями раны, что уже не сшить; как они мягко оглаживают острые плечи, когда усталость сваливается на Сатору после очередного задания, а Сатору невольно сползает на Секо в рваной полудреме на заднем сидении машины.

— Оближи, может получится смыть.

Секо с раздражением отбрасывает его руку и разворачивается, чтобы уйти от этой очевидно тупой шутки,  сказав напоследок, что это собачий суп. Жаль, жаль. Сатору непременно спросил бы у нее «Вкусно?». Как ощущается на языке привкус третьей группы? Каково это — полировать свои пальцы от вкуса Сатору Годжо? Нужно ли будет потом начать встречаться с Юу или Нанами, чтобы забыть его?

А он бы в ответ рассказал сотню способов, как укусить руку, что согревает твое приуставшее вонючее нутро, руку, что гладит тебе волосы вечером, руку, что однажды все равно не выдержит и отпрянет. А как на счет сердца, Секо? Что делать с ним? Прошить медицинской иглой? Обложить печатями? Скинуть тебе на колени, когда сидишь рядом? Что с ним, блядь, делать-то?

Сатору ловит себя на мысли, что и это окажется бесполезным. Только и остается, что вечно лечить симптомы. Беги не беги — Сугуру слишком глубоко запустил корни. Было ли это правильным?

Но вместо ехидной воронки вопросов, он бросается следом за Секо, — Да погоди ты, — настигает ее в два шага, бесцеремонно забирая на себя,  — я же несерьезно.

— Я знаю, но это все равно противно.

— Может быть, для тебя.

— Да кому вообще такое понравится?

Ему было чем возразить. Сугуру не выглядел в тот момент человеком, которому не понравилось. Но он же от чего-то все равно ему отказал. И начал встречаться с Утахиме. Видимо, для пущей ясности.
Голова совершает обратный ход маятника, — Да, никому, наверное.

Он отпускает Секо, когда понимает, что та обмякла в кольце его рук и больше не стремится послать его нахер. Они идут рядом в мягкой тишине. Под ногами только шуршит рыхлый снег. Иери обхватывает себя руками, проходится ладошкой по темно-синему рукаву. Трет там, где ее сжимали цепкие пальцы Сатору.

— Больно схватил?

— Нет, просто прохладно.

— Ну, хорошо.

Она тормозит до того, как здание подразделения проглотит их с потрохами. Смотрит вновь, только в этот раз серьезно и слишком долго. В ответ Сатору лишь пусто улыбается. Они переминаются с ноги на ногу, будто неловкость, сгущающаяся вокруг них, делает землю зыбкой и неустойчивой. Такой же, каким ощущает себя Годжо вот уже месяц. Он ищет способы, чтобы снова стать чистым и теплым. Тем самым Сатору, который так нравился Секо во времена, когда все было правильно.

— Слушай, почему ты не можешь просто порадоваться за него?

Ну, как тебе сказать. Соврать, разве что.

— А с чего ты взяла, что меня это хоть как-то волнует?

— Сатору, ты можешь запудрить мозги любой в этом подразделении, кроме меня. Я слишком хорошо тебя знаю. И...я твоя подруга?

Годжо думает, почему всем вечно что-то от него нужно? Вести себя соответствующе/ говорить только нужное/ не усложнять/ быть кем-то, кроме Сатору.

— Я не знаю, что ты хочешь услышать.

— Правду.

Что-то будто застревает в горле. Это как надкусить мясной шмат, который слишком велик, чтобы его проглотить. Он, протискиваясь сквозь гортань, остро шкрябает по нежной оболочке хрящей, от чего лицо невольно сминается от боли. Вот так ощущается то, что Секо хочет услышать — чувства, которые не вмещаются в твою конституцию, но ты давишь их. Давишь и давишь. Давишь и давишь, вместе с собственным горлом. И Сатору от этого мельчающе устает.

— Ее нет, Секо. Нет никакой правды или не правды. Считай, мне просто не нравится Иори.

— И только?

— Другой правды у меня для тебя нет.

Он ищет способы, чтобы снова стать чистым и теплым, размякнуть, как двухнедельный хлеб в молоке, не успевший зачерстветь до состояния напуганной судьбой твари. Но все безуспешно. Его лицо неживое, улыбка — кривая линия, голос сухой и ощущается песчаной насыпью на корешке языка. Сатору думает о том, что ведет себя с Иери в корне неправильно и ему стыдно. Он знает, что продолжит это делать, потому что впереди ему предстоит ломать комедию под названием «правильно» уже перед другим человеком, поэтому выписывает карт-бланш своему скотству на десятилетие вперед.

Секо открывает рот. Сквозь ровный, немного посеревший от сигаретничества ряд зубов, видно, как скалится на ее языке какой-то крамольный вопрос, но Иери вовремя останавливает себя и смыкает губы. Сатору смеется, говорит, что теперь она еще больше похожа на рыбу. Она равнодушно откликается, что оставила свежие пластыри у него в комнате на тумбочке, когда заходила, и просто сворачивает к больничному крылу не попрощавшись.

Зайдя в свою комнату, Сатору чувствует, как начинает разваливаться. И это попросту тупо. Неправильно. Жить вот так, делая вид, что не любит Сугуру, пытаясь забыть, что любит в нем абсолютно все. Говорить ложью. Прятать глаза в обруче белого терна. Сраный театр Кабуки.

— Да ну нахер. — раздражённо выдыхает он, стягивая с себя сначала бинты с глаз, после — китель с рубашкой, скидывая их на спинку стула, стоящего в углу комнаты. Проскользнувший из вытяжки сквозняк рассыпает по голой бледной коже бисер мурашек.

Годжо бредет вглубь комнаты, находит свежие повязки от Секо, смачивает марлю антисептиком и начинает методично обрабатывать то, что скоро останется на его теле очередным напоминанием о том, как это важно — не проигрывать. Либо ты побеждаешь, либо твои шрамы сгниют вместе с кожей в утробе могильной земли. Скоро это все затянется. Может, затянется и удавится его любовь, вдруг повезет?

Но Сатору слышит стук. Не понимает только — собственного сердца в ушах или дверной. Он знает, кто за дверью. Запах его проклятой энергии он может разложить на оттенки и ноты. Нельзя забыть Сугуру Гето. Это тоже тупо и неправильно.

— Входи. — ровно отвечает Сатору, сосредотачиваясь и смазывая края раны заживляющей мазью. Кожу щиплет, но это хорошо. Можно не притворяться, что у тебя на душе как-то по другому.

Сугуру заходит тихо и будто бы неуверенно, но все же поднимает на него свои глаза. Блядские, лживые, золотые глаза. И Сатору не знает, как не ответить ему прямым взглядом. Наверное, тоже лживым. — Наконец-то свободный вечер?