«ах, как же прекрасен был канон,» думает шэнь цинцю, перебирая пальцами кудрявые пряди на тяжёлой голове на его коленях. не попади он в этот сумасшедший мир, не произнёс бы таких кощунских слов даже про себя – но вот он здесь, готовый петь серенады под окнами подлеца самолёта – лишь бы вернуться назад.

на самом деле он, конечно же, так не думает – просто потерян в собственных мыслях и чувствах. в его первичном представлении о мире, у ло бинхэ должен был быть гарем из сотен прекрасных девиц. в огромном сердце бинхэ, как казалось раньше, было место лишь только ему одному. так почему же, и когда всё изменилось?

им не бывать вместе – это против природы, против всех возможных правил. и даже прогнув все эти правила однажды, шэнь цинцю не рискнёт загадывать такую дерзость. они все слишком разные: пылкий огонь, спокойная вода и твёрдый камень. вот только лю цингэ раз за разом краснеет ярче полыхающего солнца на рассвете, стоит им случайно коснуться друг друга, а ло бинхэ будто теряется в собственных мыслях. знает ли он, кого к кому ревновать?

шэнь цинцю не ревнует; он никогда никого не ревнует, ведь двое самых дорогих ему людей всегда на расстоянии вытянутой руки. ло бинхэ настойчиво сопровождает их на ночной охоте; готовит чай, пока они беседуют в его библиотеке. лю цингэ, его дражайший шиди – постоянно желанный гость в их доме, пускай и принимает приглашения лишь оттогго, что не способен проявить к шэнь цинцю любую грубость. их параллельные давно пересеклись и выстроились трегольником, вот только кажется, что он один способен это разглядеть.

будто пяти лет ло бинхэ и лю цингэ было мало, они продолжают непристаннно бороться. сталкиваются лбами, будто два упрямых барана, грызутся, словно дикие псы. его бездыханное тело давно уже преисполнилось жизнью, но вот шрам на груди лю цингэ по-прежнему сияет красной нитью, напоминая о том, что связывало двух противников. шан цинхуа уже успел ему напомнить о жестокости в брачных традициях демонов – будто бы он был способен забыть – и шэнь цинцю вновь оказался с ним согласен.

наблюдая за очередным спонтанным спаррингом в уютном дворе бамбуковой хижины из-за широкого веера, шэнь цинцю улыбался. как и прежде, ему было известно о ло бинхэ и лю цингэ чуть больше, чем они оба были готовы о себе узнать.

---

держите смешной тикток. шансы найти кого-то играть бинлюшэней чудовищно малы, но никогда не равны нулю.
я думаю, что если эта крэк-заявка вас зацепила, мы уже на одной волне. не вижу смысла выбирать, если можно не выбирать. кажется, что нам втроем можно очень много любопытного разогнать – и в стекло, и во флафф, и в экшен, и в па-па-па. можем использовать пост-канон, описанный в заявке, как оправную точку, а можем взять эту динамику и перелопатить полканона – нас ограничивает лишь фантазия.

к техническим деталям:
→ Могу писать литературно и с заглавных, могу лапслоком – лишь бы игралось хорошо.
→ посты длиной примерно в 3-5к, от третьего лица.
→ пишу довольно быстро, хотелось бы видеть ответный пост в 1-2 недели, за исключением всяких разных трудных периодов. все мы взрослые, к простоям я лоялен.
→ с тройкой не дружу.
→ буду рад видеть соигроков во флуде, но не настаиваю – мне хватит и общения в тг с разгоном хэдканонов.

люблюцелуюжду

---

пример поста

Мириться с новым ходом жизни Му Цину было непросто. После падения Цзюнь У Небесная Столица погрязла в хаосе, и хаос этот удавалось привести к порядку именно тем богам, что раньше за глаза звали опухолями. Дворец Лин Вэнь продолжал свою работу как и прежде, не переставая спасать других богов от ужасов бюрократии, а Пэй Мин, неожиданно прилично возмужавший, со всей серьёзностью взял на себя роль Верховного Бога Войны. Разумеется, фактически этого звания никто ему не давал, но Се Лянь оставался Се Лянем, Лан Цяньцю и Цюань Ичжэнь по-прежнему больше походили на неуправляемых детей, чем на величественных богов, а Му Цину и Фэн Синю будто бы было и не до того. Ну, Му Цину так казалось, конечно – залезть Фэн Синю в голову он не мог.

А жаль. События минувших месяцев заставили Генерала Сюаньчжэня по-новому взглянуть на всё и всех вокруг себя. Кроме того, что в нём раскрылось несвойственное завистливому характеру самопожертвование, а руку уродливым браслетом украсила чёрная канга, Му Цин посвятил много времени в думах о своих отношениях к обоим друзьям, с которыми бок о бок они начинали свой путь в Сяньлэ. Во многом мир к нему и вправду был несправедлив, и Се Лянь, и Фэн Синь оба приложили к этому руку. Однако, много веков спустя, всё это больше не имело никакого значения.

Да и Се Лянь, при всём уважении Его Высочеству, вспоминался Му Цину не так уж и часто – тот жил свою лучшую жизнь в компании Хуа Чэна, и никому не хотелось пересекаться с этим высокомерным демонюгой лишний раз. Фэн Синь, однако, был у него на уме постоянно. Да что там на уме – тот стал вхож в его дворец, знаком с его младшими помощниками, принят в по-настоящему узкий круг Му Цина и даже стал его опорой в тяжёлые времена. Обрабатывал его раны на ногах, а паралелльно помогал подлатать и душу. Шутил свои глупые шутки и смеялся громогласно, вспоминал истории с патрулей, развлекал местными сплетнями, которые ещё не дошли до Сюаньчжэня.

Раны на ногах зажили довольно быстро, и Цин принял единственно верное решение: бежать на них куда подальше от своих чувств.

Этим чувствам, как оказалось позднее, было очень легко нагнать его и среди свитков в дворце Лин Вэнь, и в самом разгаре боя с какой-нибудь мерзкой нечистью. Эмоционально недоступному, как правило, Му Цину, смириться с постоянным желанием увидеть Фэн Синя, услышать его смех и почувствовать себя ему нужным и важным, было непросто. Щеки краснели до самых кончиков ушей каждый раз, стоило только задуматься о нём. Глупо, мерзко, так неожиданно... И сколько бы он ни скрывался, Небесная Столица была слишком тесной.

Впрочем, наконец столкнуться с ним лицом к лицу Му Цина заставил Се Лянь – как это случилось и 800 лет назад. Они любезно поболтали с Его Высочеством (вернее, говорил в основном Синь, а Му Цин слушал и кивал, не вмешиваясь в беседу), а затем сумели сбежать до грандиозного ужина. Переварить такое мог только Собиратель Цветов, а потому Цин был только благодарен возможности быстренько сбежать.

Из минусов: сбежать значило остаться с Фэн Синем наедине. Из плюсов: сбежать значило остаться с Фэн Синем наедине. И как, скажите на милость, Му Цин был должен разобраться со своими чувствами, когда не мог распутать даже собственные мысли?

— Выпить? — он приподнял бровь, выразительно глядя на Синя, что по-прежнему держал его за рукав ханьфу и смотрел заговорщецки, словно юный пацан, что сбежал с баклашкой за спиной учителя. Сопротивляться ему было трудно, да и откажи Цин ему в лицо – пришлось бы объясняться, а к этому он был совсем не готов. Поэтому вздохнул тяжело и кивнул: — Давай выпьем. Хоть отосплюсь завтра.

О том, что занимало его разум вместо сна, которым боги привыкли коротать ночи, он тактично промолчал.

— Только нормальный байцзю, — предупредил на всякий случай. — А то знаю я, что твои щенки бодяжат и моим подливают.

Воздух пропах беспричинной тревогой, предупреждая о негативном исходе, сигнализируя о несоответствии между ожиданиями и реальностью, возникшими вследствие выполнения крайне рискованной задачи.

Угроза казалась непросто предполагаемой — она была неотвратима, словно роковой печатный знак, нависший над их судьбами подобно дамоклову мечу. Когами прекрасно понимал, насколько важно не растрачивать последние силы, оставшиеся, чтобы следовать за инспектором в соответствии с заранее согласованным маршрутом, а также поддерживать оптимальный зрительный контакт, не забывая при этом вести наблюдение за обстановкой позади себя.

Правильно ли будет сказать, что они поменялись местами? Ведь исполнитель обязан следовать впереди на случай возникновения непредвиденных обстоятельств, готовясь отразить внезапное столкновение с вооружённым противником. Вероятно, ему не следовало перекладывать свою ответственность на неопытного сотрудника, однако при всех признаках опасности у них не оставалось другого выбора, кроме как немедленно отступить в безопасное место. 

Шинья рефлекторно обернулся по сторонам, сохраняя способность бежать, несмотря на явную нехватку кислорода в организме и непрекращающееся кровотечение, которое никак не останавливалось простым давлением на рану.

В том, что расстояние между ними периодически сокращалось не было ничего удивительного — измождённое погоней тело цеплялось за ускользающую жизнь, пытаясь вырваться из безмолвной враждебной зоны. Суетилась ли Цунэмори, поддавшись внутреннему беспокойству или же это он заметно сбавил темп — по-прежнему оставалось неизвестно. Главное, не позволить застать себя врасплох, иначе дальнейшие попытки установить связь с отделом станут заботой судебно-медицинского эксперта.

Как ни странно, следующих выстрелов не последовало.

Неужели у него закончились патроны? Что-то здесь не сходится. Бездействие ещё никогда не ощущалось таким напряжённым.

Напарница внезапно остановилась и Когами замер вместе с ней, хмуро разглядывая окружающее пространство, залитое полуденным солнцем. Он вслушивался в доносящийся разговор, невзирая на шальную волну слепящей боли. Проклятье. Времени на отдых изначально не существовало, поскольку подмога подоспеет не раньше, чем через полчаса.

Следовало незамедлительно затеряться среди обветшалых стен запутанного лабиринта, попробовать осмотреть рану и, наконец, закурить. Особенно последнее. Идти наперекор вредной привычке хотелось меньше всего.

К счастью, им удалось преодолеть смертельно опасный этап изнуряющей гонки на выживание, впрочем, заявлять о подобном было как минимум ошибочно, поскольку преступник намеренно позволил жертвам сбежать; выглядело похоже, во всяком случае. Разве что совершенно непонятно, ради чего отпускать сотрудников общественной безопасности, на которых велась бескомпромиссная охота?

На какое-то мгновение Когами всё же отвлёкся от тревожных мыслей. Его пронзительный взор привлекла непонятно откуда выскочившая мужская фигура в камуфлированном костюме. Сделав несколько осторожных шагов, незнакомец в капюшоне громко рассмеялся, а после широко размахнулся и швырнул что-то неразборчивое. Камень? Какая глупость, это не должен быть...

Неожиданно глаза Шиньи широко распахнулись, будто наигранно удивляясь происходящему. Тень незнакомца промелькнула где-то в противоположной стороне промзоны, наталкивая на один единственный вариант.

— Немедленно... уходи!.. - сдавленно хрипел исполнитель, буквально выдирая застывшие слова из глотки и приводя в движение скованное тяжестью тело. Ощущение напряжения, дискомфорта и негибкости мышц затрудняли движение, однако мужчина настойчиво сопротивлялся предрешённой участи, судорожно сгибая ноги в коленях, надеясь оторваться от пыльной земли. Отскочить как можно дальше.

И новый рывок действительно оказался гораздо решительнее, нежели предыдущий, гранича с ярко выраженным безрассудством. Примерно так свирепая гончая бросается на свою добычу, норовя вцепиться зубами в её разгорячённую плоть: не в слепой агонии, но пугающем прыжке.

В ту же секунду за спиной раздался предательский звон холодного металла.

...пожалуй, это было последнее, что услышал исполнитель Когами Шинья, прежде чем не раздумывая наброситься на инспектора.

Крепко прижав к себе, он почувствовал её хрупкое, измученное тело. Масаока оказался прав.

— Принцесса, значит? - скорее всего, она не увидела его болезненной ухмылки. Даже если бы очень захотела.

А затем последовал взрыв.

Густой едкий дым тут же взметнулся в небо, пока ударная волна стремительно неслась сквозь ближайшие здания, безжалостно выбивая стёкла из содрогнувшихся окон. Жар оказался недолговечным, но его с лихвой хватило для того, чтобы оплавить брюки и обжечь ничем не незащищённую спину, отбросив блюстителей правопорядка на несколько метров; тела кубарем катились по земле до высокого бетонного ограждения.

Лишь тогда его хватка окончательно ослабла.

работать ночами — дурная привычка, от которой никак не удается избавиться. оругио разглядывает свое усталое лицо в зеркале: синяки под глазами. глубокая морщинка меж бровей, пара лопнувших капилляров. перед девочками показываться в таком виде нельзя; он не выдержит их светлого «мы хотим быть как вы, когда вырастем», когда сам он напоминает развалину.

хорошо, что еще слишком рано.
хорошо, что они еще крепко спят в своих кроватях.

у него будет время привести себя в порядок и собраться с духом, чтобы не выйти за рамки привычной угрюмости. новое изобретение — все никак не получается, не работает как надо и ему не удается засечь проблему. голова пульсирует мерзкой болью: оругио закусывает губу, отвлекаясь с одного дискомфорта на другой.

на кухне его ждет любимая светлая макушка. кифри за столом сидит, глаза прикрыв. снова не спал, снова не смог преодолеть дистанцию до сновидческого царства. ему не помогают лекарства. оругио криво усмехается: две самые большие надежды общества колдовских колпаков — всего лишь развалины. их цель в жизни как будто бы дать девочкам возможность на яркую, красивую жизнь, потому что их собственные сплошь темными тонами окрашены.

( но у кифри ведь было что-то еще. мысль ядовитым червем обвивает черепную коробку, давит изнутри, заставляя вспомнить )

— что-то ты рано сегодня, — оругио пытается шутить, хотя они оба прекрасно знают, что ни один из них не ложился. белоснежный колпак стоит на столе; его собственный, черный, остался в мастерской. униформа — обязательство, и снять ее все равно что скинуть с плеч гору. губами касается кудрей. стоит оругио заснуть, и один и тот же кошмар разъедает спокойствие ночной темноты. кифри уходит _ кифри пропадает _ кифри похищают _ кифри исчезает без следа.

глупо, ребячески, но оругио не смыслит своей жизни без него.
хорошо, что этой ночью он никуда не исчез.

забирает кружку из рук, отпивает остывший слишком крепкий чай и морщится, никогда не понимал, как тот настолько редкостную гадость пьет. стыдно признаться, но когда кифри уезжает «по делам», оругио старается сделать такую же жижу, чтобы представить их рассветные встречи, но она никогда не получается настолько идеально неприятной.

садится за стол, накрывает его руку своей. когда им будет даровано спокойствие? они ведь слишком молоды, чтобы решать проблемы мироздания, чтобы заменять родителей девочкам подросткам, чтобы пытаться разобраться с проблемой шляп. оругио вздыхает тяжело, и опускает голову на плечо. рассматривает тонкие изящные пальцы кифри, пока гладит тыльную сторону его ладони. тишина между ними — мягкая и укутывающая, не опасная.

опасность — там, за дверями ателье, где у них нет абсолютной власти. здесь все по их замыслу и для комфорта. как жаль, что в настоящем комфорте они не были даже здесь. мозг устал, мысли плавятся, расползаются по стенкам кровавым рассветом, просачивающимся сквозь окна.

— знаешь, я иногда завидую девочкам, несмотря на кошмарное детство каждой из них, о нас позаботится было некому.

даже спускаясь сюда, оругио задерживается у их спален, прислушивается к мирному ночному сопению. у их крошек все должно быть хорошо.
потому что их собственное хорошо горит недостижимой звездой.

( а звезды ведь давно уже умерли. людскому взгляду только посмертный отблеск является )

я не справляюсь, одасаку.

эта мысль догоняла так или иначе. то при свете дня, то в ночи, оставляя шанс незаметно запить её в одиночестве. с сакэ ему удавалось быстрее заснуть, перестать мучиться от мыслей-коршунов, от бессмысленных вопросов без ответа, которые преследовали с рождения. почему ты просто не можешь уснуть, осаму? ты такой беспокойный ребенок, — он слышит женский голос и тяжелый вздох. не знает. почему? с сакэ такой проблемы больше нет, ну, только если не считать проблемой увеличившееся количество пустых бутылок. потом уберёт.

снотворное могло стать менее опасным решением для здоровья, однако с его дозой он переборщил, так и проспав чуть ли не весь день. проснувшись, он посмотрел на время и громко выругался, протирая глаза. телефон по-прежнему трезвонил, пришлось выслушать крики на том конце. ничего нового.

[indent]  [indent] — эй-эй, я понял, куникида-ку-у-ун! прости, мне так хорошо спалось, рассказать, что снилось? — его голос приторно-весёлый, аж горько на языке, он улыбается и жмурит счастливо глаза, хотя нет никого рядом, кто оценил бы актёрскую игру.

плевать мне, что тебе там снилось, приходи в офис, дазай!

он распыляется в шутках, обещаниях, что ничего не значат, но сыплются изо рта. он выключает телефон, чтобы улыбка медленно-медленно сползла вниз.

это должен делать ты, одасаку. ты должен делать правильные вещи.

никогда бы его друг не прошел мимо сироты, никогда бы не не предложил помощь. он был бы хорошим учителем, да и у него было, чему поучиться. дазай же своими уроками подарил миру только избыток насилия, но у юного накаджимы ацуши есть черты, с которыми можно работать, поэтому его обязательно надо спасти, дать ключи от комнаты, купить газировку, понимая, что жертва приюта вряд ли когда-либо пробовала дары цивилизации. всё это правильно, по-человечески, и дазай послушно следует принятым негласно устоям.

но он всё же охренительно плохой наставник, исчезающий на целую неделю, не оставив никаких сообщений, ноль предупреждений.

[indent]  [indent] — я не понимаю, зачем ты оставил меня тут, — дазай разговаривает сам с собой в пустой комнате, некому его услышать, если только из-за горы мусора не успели завестись мыши или тараканы. вроде нет. — прости, но у меня нет сил подняться. я не хочу. получается, что ты умер зря. в каком мире купить светлую одежду и устроиться на другую работу вообще хоть что-то меняет? дурость, — громко фыркнув, дазай вслепую тянется к пустой пачке чипсов, но там его встречают только крошки.

досадно. значит, еда тоже кончилась.

[indent]  [indent] — я знаю, что ты мёртв. ты труп. нет никаких душ и рая. я просто делаю вид, что ты мог бы меня услышать.

дазай не считает, сколько смотрит в потолок. должно быть, куникида-кун продолжает злиться на него, хотя, наверное, смирился день на третий полной тишины. телефон разрядился, все закуски кончились, как и сакэ. он лежит посреди помойки, не способный подняться, пошевелить хоть немного этим дурацким тяжёлым телом. надрывной вздох вырывается из груди, и дазаю хочется, чтобы это стало последним его действием перед смертью в маленькой комнатке.

но он продолжает дышать.

рано или поздно прийти всё же стоит, показаться, помахать весело рукой, устроить какое представление в агентстве, а потом снова исчезнуть. в конце концов, это происходит постоянно, они должны были привыкнуть, что он занят полнейшими глупостями. он сделал всё, чтобы его «я не хочу жить» стало всеобщей надоевшей шуткой, на какую можно ответить: да скорее бы уж!

стук выводит дазая из мыслей.

он медленно-медленно поворачивает голову в сторону входной двери. точно. не все в агентстве привыкли. животный страх вынуждает замереть, задержать дыхание, сделать вид, что никого нет дома. ацуши-кун. ацуши-кун с глазами-блюдцами цвета закатного неба йокогамы, искренне радующийся новому дню, как и новым вещам в его ранее ограниченном мире. впервые за неделю дазай всерьёз оглядывается по сторонам, оценивая, насколько гадко и тухло выглядит его царство. он не успеет это прибрать, даже если бы его способность была супер-скорость. ему и выкидывать-то это некуда.

[indent]  [indent] — вот дерьмо... — шепчет он на выдохе, приподнимаясь еле-еле на локтях и пряча ближайшие бутылки в угол, где они всё равно будут отлично видны.

он не запирал дверь, заигрывая с судьбой, а теперь понимает, что это было тотальной ошибкой. проведя рукой по взлохмаченным волосам, дазай осознаёт и то, что ровно столько же дней он игнорировал душ. дерьмо, дерьмо, дерьмо из него учитель и тем более спаситель сирот, ацуши увидит мерзкую изнанку, в его глазах пропадёт восхищение, такое незнакомое и такое желанное, мотивирующее почаще блистать познаниями. оно исчезнет вместе с уважением, всё исчезнет из-за дазая, он разрушает даже капельку хорошего в собственной жизни.

наспех поправив жилет с боло, потуже завязав бинты, дазай отсчитывает секунды и закрывает проход в спальню, оставляя ацуши любоваться остальной частью помещения. прятаться от подопечного по причине, что ты всё это время пил и не выкидывал мусор — несомненно не самый яркий момент в жизни дазая.

[indent]  [indent] — приветики, ацуши-кун!

его обыденный живой тон тут лишний. не вписывается. словно попшикать духами в мясном отделе, чтобы получше пахло.

[indent]  [indent] — я бы сказал, что это невежливо врываться в чужие комнаты, но я сам дурак и забыл закрыть дверь... но я в порядке! не пугайся, это мой творческий кризис! — ложь, одна сплошная ложь, её и произносить тошно, и нет у него никакого порядка. да уж. творческий кризис. дазай горько и насмешливо прыскает — он бы сам себе не поверил, а ацуши не настолько идиот.

но я не ты. я не умею делать правильно.

хватит спектакля. чем скорее ацуши увидит, какой он, тем быстрее лишится воздушных замков. нечего пудрить парню мозги, выступая всесильным и всезнающим, когда ты жалкое подобие на человека. таким не восхищаются. от такого убегают куда подальше. дазай молча показывается, отодвигая сёдзи. токийские бездомные выглядят лучше него.

[indent]  [indent] — ну? насмотрелся? можешь передать куникиде, что я приду завтра. послезавтра, — уставший тон с безразличными нотками, маски сброшены.

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
— Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, — он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье — Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется — я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое — все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление — осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
— Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* — один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
— Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** — голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
— Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
— Сын, стой! — Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
— Не смей трогать мою семью! — крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
— Прошу тебя, сын… — Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов — до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ

УБЕЙ

Ты или тебя
Ты или они
ТЫ — МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра — они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь — его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
— Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! — Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
— Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, — произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение — весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
— Я должен был, — это все что он произнес, делая шаг к ней — Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! — и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* — Где вы держите монстра, герр доктор?
** — Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** — Не заставляй меня тебя бить, старик!

Копыта тяжелыми ударами вздымали влажную от талого снега и крови землю. Над городом поднимался густой, точно молоко, туман, разрываемый бликами восходящего солнца. После долгих дней осады город пал, сдаваясь на милость новгородскому князю, пришедшего с яростью и сталью. К небу поднялись копья, перекрыл лязг оружия и храп коней рев дружины. Ударом плеча молодой князь сбил с ног полоцкого защитника наземь, следом за ним дружинник вогнал под ребра падшего врага копье. Владимир ревел, точно бык, разъяренный от крови и железа, тело его, налитое свинцом, не знало усталости.

— Слышишь, князь, — рычал Владимир, ступая меж павших тел полоцких солдат, коими усеяна была земля и за частоколом, и внутри стен, на которых еще шло вялое сопротивление владимировым варягами и дружинникам. – Я сказал тебе, что утоплю твой город в крови. В назидание. И в прощение за оскорбление, нанесенное мне.

Он ударил себя в грудь, ведя колким взглядом синих глаз по оконцам домов, в которых прятались жители города, а за их спинами – Рогволод. По виску Владимира струилась кровь поверх запекшейся, смывая дорожную грязь и пот, собиралась на подбородке и срывалась вниз, к сырой земле.
Ответом Владимиру была тишина.

Князь раздраженно отбросил щит в талый снег и развел руки в стороны, в одном из которых держал меч; лезвие его мокрое от крови отдавало весеннему утру пар чужих жизней, отнятых силой. Владимир обнажил зубы, розовые от кровавой слюны. За спиной его подтягивалась дружина, добивающая остатки защитников города, врывавшаяся в близстоящие дома. Издали послышался женский крик, высокий и пронзительный. Кто-то из варяг добрался до жителей деревни, до девок, спрятанных по погребам и конюшням.

— Мое предложение в силе, старик, — крикнул Владимир, — твоя дочь и твое войско в обмен на мою милость. Выходи, иначе я вырежу каждого мужика, бабу и младенца в твоем городе!

Последнее князь прорычал сквозь зубы, быстро теряя терпение и в уголках его рта запузырилась кровавая слюна. Движением меча он послал несколько дружинников вперед, к запертым дверям одного из крупных на площади домов. Их встретило несколько истощенных долгой осадой солдат. Один из них худой и жесткий, как пружина, вывернулся из-под рук дружинника и кинулся на Владимира. Они схлестнулись мечами, защитник города сыпал быстрыми, режущими ударами, которые князь едва успевал отражать. Толчок в грудь, уворот, блеснула сталь. Выпад он едва успел отвести, бок задело по касательной, рассекая кожаный доспех и напряженную плоть рюрикова потомка. Владимир зашипел, щеря зубы, выронил меч, выбитый под неудобным углом, и поднырнул снизу, выхватывая кинжал из-за пояса. Лезвие он вогнал левой рукой, ударил под ребра с силой, повалившись в снег вместе с соперником, следом нанося еще два тяжелых колющих ударов. Тяжело дыша, стоя в снегу и грязи на коленях, Владимир облизал губы, глотая сырой утренний воздух и стащил шлем с поверженного врага. Под ним лежал мальчик лет четырнадцати, чья жизнь утекала сквозь раны в левом боку, багровым цветком распускаясь под одеждами.

Послышалась новая волна нарастающих криков, его дружина выломала двери в залу, откуда пахнуло теплом, овечьей шерстью и полынью. Он слышал проклятия, а подняв голову – увидел и  вероломного князя – старика с белой головой, невысокого и сбитого, с окровавленным лицом, искаженным гримасой боли. Убитый им мальчик был младшим княжичем.

Владимир поднялся на ноги, сплюнул кровь со слюной и, подхватив с земли и меч, и щенка за шиворот, двинулся внутрь. Тела юнца, точно мешок, легко отозвалось на его движение. Ноги княжича волочились по земле, голова безвольно свисала на бок, когда он вошел в просторный дом и с усилием швырнул мальчика на дощатый пол и солому. Всюду слышались стоны, женские крики, рев и сталь.

— Чего у тебя больше, князь, — медленно заговорил Владимир, глядя на Рогволода, стоящего на коленях и удерживаемого тяжелой рукой Добрыни, его верного ставленника и дружинника, — гордости или сыновей?

Владимир Святославович медленно улыбнулся.

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
— Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, — он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье — Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется — я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое — все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление — осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
— Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* — один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
— Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** — голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
— Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
— Сын, стой! — Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
— Не смей трогать мою семью! — крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
— Прошу тебя, сын… — Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов — до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ

УБЕЙ

Ты или тебя
Ты или они
ТЫ — МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра — они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь — его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
— Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! — Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
— Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, — произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение — весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
— Я должен был, — это все что он произнес, делая шаг к ней — Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! — и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* — Где вы держите монстра, герр доктор?
** — Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** — Не заставляй меня тебя бить, старик

тралл с детства был человеком, который решает вопросы, а не задает их.

у него всегда были проблемы с формулировками, он не умеет подбирать тонкие и аккуратные выражения, не расставляет интонации. для него гораздо проще что-то решать силой_словом_делом, брать ответственность, вывозить любое дерьмо и вытаскивать кого угодно из любой передряги своими руками со сбитыми в кровь костяшками.

фигура отца всегда казалась величественной не только из-за детского взгляда снизу-вверх, а потому что об этом все вечно твердили вокруг. баро то, баро се, баро это. всегда о нем что-то хорошее. всегда он значимый. никогда он не подводит и не делает больно близким. тралл учится, потому что это, очевидно, не передается генетически сквозь родословную.

в нем будто бы ни капли нет того, за что люди могли бы его безоговорочно любить.

любовь и признание он выгрызает. регулирует вопросы с трудоустройством своих на вакантные рабочие места в городке, возле которого снова плесенью разрастается табор. отстаивает честь девчонок, что продавали бусы, серьги, браслеты и другие украшения на улицах, а к ним пристали какие-то быдланского вида парни. находит запчасти для машины, чтобы дядя смог починить свой грузовик и поехать за младшими сестрами в соседний штат.

и что он получает за все это?

его видят, признают, уважают, но...

его не любят так, как ему хотелось бы того. и нет сил уже за это счесывать кулаки, ведь все это длится долгие дни, они превращаются в недели, формируются в месяцы, трансформируются в год, а может время просто запутывается в клубок и наслаивается уже друг на друга единой нитью.

ниточка обрывается, когда он впервые за много лет видит ее.

увидев, сразу узнает. моментально подлетает, стоит обомлевший, ловит воздух пересыхающим ртом, выдает козлиное блеяние вместо слов, а потом изо всех сил удерживает непроизвольные потоки слез. хватает ее в охапку, достает из волос листочки, ветки, пыльные комки. втягивает поглубже ее запах.

она пахнет лесом, сыростью, хвоей, пеплом, чем-то ореховым.

это незнакомый запах. но вроде бы она знакома... это ведь она?

про их свадьбу никто не забыл, как бы далеко тралл не прятал обручальное кольцо, которое мать вверила в его ладони. даже после пропажи фру, мудрая женщина все равно верила в ее возвращение, не ставила свечей, не читала молитв, лишь повязывала кусочек ленточки (такой же синей, как и тогда) на перилах. мать верила, что это будет ее маяком, пока сам тралл будет скрыт под накрахмаленным одеялом.

и вот сейчас он смотрит на нее, такую взъерошенную и сумбурную. уголки губ без всякой над ними власти приподнимаются, а веки в прищуре делают взгляд мягким и добрым. рядом с ней он держится хуже всего. это потому что она особенная, или потому что он дурак? если особенная, то это как избранная, или как проклятая? ему хочется верить, что он что-то знает или хотя бы может понять, но пока вокруг вопросы только множатся, вот только никто не решается их задавать.

тралл никогда не умел задавать правильные вопросы.

— прямо так, сбежала? — делает вид, будто и не знает, и не слышал, и не нажаловались, и не отправили искать_ловить_возвращать, и не велели усмирить невесту.

подходит ближе спокойно и размеренно, будто боится спугнуть ее. а вдруг и правда утопнется? та самая, что хрустела сахаром на зубах, такого явно бы не совершила. а вот эта, чьи волосы до сих пор будто бы пахнут пеплом, она может?

— мне кажется, ты слишком сильно переживаешь за все. точнее, это они слишком сильно переживают за тебя. ты бы их успокоила, — говорит так, будто это все так легко и просто, а фру вряд ли все это нужно именно сейчас и так скоро, но все выборы были сделаны задолго до ее пропажи и еще дольше от возвращения.

— пройдемся?

обходит ее со спины, вытягивает руку вперед ладонью вверх, чуть наклоняет корпус, в каноничности реверансов он был не силен, но производить впечатление за эти годы научился.

В гримерке пахло розами, пудрой и смесью духов, оставшейся на сценических костюмах. Зи сидела перед зеркалом и пыталась унять легкую дрожь — перед выступлением всегда накатывает легкий мандраж, а после — всегда слегка ноют мышцы и колотится сердце, волосы всегда чуть растрепаны, а макияж немного смазан. Со сцены этого, конечно, не видно. Не видно ни выбившейся пряди, ни съеденного слоя помады, ни затяжки на новых колготках. Кажется, будто всё это растворяется в свете софитов, будто сцена — это всегда свой особый мир, где не существует таких мелочных проблем, как, впрочем, и проблем покрупнее. Пока она на сцене, не существует Лиги, Драксайдов, не существует суперзлодеев, героев и всего за пределами этого зала.

Поэтому ей всегда нужно пару минут в гримерке, чтобы прийти в себя. Чтобы вернуться в реальность, где существуют несовершенства — начиная от затяжек на колготках и заканчивая суперзлодеями-психопатами вселенского масштаба. Она прикрывает глаза. Когда эйфория спадает, она может начать задумываться о том, как представление прошло там, по ту сторону, для зрителя. Была ли она достаточно хороша сегодня?

Строго говоря, она уже на том уровне, когда её представление будет хорошим в любом случае, но достаточно ли — вот вопрос открытый. Она не хотела становиться одной из тех, кто работает на автомате, кто находится на сцене физически, но в моменте — где-то далеко. Она могла понять таких артистов — для них это было всего лишь работой, средством заработка; в каком-то смысле, могла ли она осуждать их за то, что они поставили своё шоу на поток?

Но для неё это было больше чем работа, это было смыслом её жизни, наследием, искусством. Отец всегда говорил, что у них может быть десять представлений на неделе, но у зрителя оно, как правило, одно. И поэтому они должны выкладываться каждый раз, как в первый.

Зи выдыхает и приоткрывает глаза. Потом, возможно, она пересмотрит представление в записи и оценит свои навыки более трезвым взглядом. А пока ей стоило бы привести себя в порядок. Она тянется за палочкой — вообще-то она ей не нужна, и на сцене она использует её для визуального эффекта, но иногда хочется вернуться к классике. Тем более после выступления даже минимально тратить силы на направление энергии бывает слишком лениво.

Она планировала телепортировать цветы домой. Планировала переодеться и, может быть, выпить вина, а потом и самой отправиться домой. В конце концов, завтра у неё очередная репетиция, в конце концов, к новому концерту она должна быть в такой же отличной форме, как и сейчас.

Но она почувствовала его присутствие.

Она знала, что они когда-нибудь снова встретятся. Это был их персональный порочный круг. Просто почему-то она рассчитывала на какие-то более специфические обстоятельства. Сейчас же он просто вторгался в её магическое пространство, даже не особо скрываясь. Вероятно, он делал это намеренно. Не то чтобы Зи не заметила бы его, даже попытайся он скрыться.

Она кинула взгляд на розы. Вообще-то, она не то чтобы любила розы. Возможно, когда-то, а потом ей начали их дарить постоянно, как будто это её любимые цветы. Она никогда не понимала, почему именно розы, но всегда забирала их домой. Потому что это был подарок от её зрителей. Плохой или хороший, она не собиралась ими пренебрегать.

Но конкретно сейчас она была благодарна за то, что это именно розы. Именно тот сорт с особо острыми шипами. После долгого перерыва — идеально для их первой встречи. Зи кладёт букет к себе на колени и всё-таки поправляет выбившуюся прядь. Не ради него, конечно. Просто во время шоу всегда нужно быть идеальной. Осталось дождаться, когда скрипнет дверь гримерки. Она сняла магический барьер.
Не то чтобы он не смог бы пройти, даже если бы она его оставила.

… сложно было вспомнить, когда в последний раз за эти дни солнце былдо видно не с экрана монитора.
В застенках бэт-пещеры всегда было холодно, но сейчас холод казался чем-то концептуальным, не то актом самоистязания, не то добровольно аскезой — как и всё в его жизни за последние недели.
Три дня.
Семьдесят два часа.
Тим делает отметку где-то на полях пухлого блокнота, с обложкой из плотной кожи красивого каракового цвета, - кажется, это был подарок Дика на какой-то из последних тимовых дней рождения, - пару каких-то координат и именем, которое так и не решился вычеркнуть.

С т е ф.
… они, кажется, даже не поругались в этот раз. Она не кричала, даже не пыталась донести до Тима что-то в этой своей-чисто-брауновской-интонации, которую ни с чем не спутаешь; ни хлопанья дверьми, ни драматичных уходов под дождь, который, кажется, случался только в Готэме.
Просто тишина после слов о его отце, негодование на тему того, что Тим опять закрылся. Что так нельзя.
Тим предложил сделать паузу. Стеф промолчала. Но согласилась.
И ушла, оставив Тима наедине со своими мыслями.

… которые отчего-то очень быстро переключились сначала на серию ограблений на юго-западе, затем – очередную банду беспредельщиков из доков, которыми они занимались накануне.
… Дрейк устало потирает глаза, которые почему-то уже пару часов жгло так, будто он пытался моргать наждачной бумагой, и сделал глоток давно остывшего кофе. Судя по вкусу и консистенции, хлебнул он не то грязи, не то ядреной пасты с запахом гуталина, которой обычно начищались ботинки; фыркнул, как сварливый престарелый кот, но переборол рвотный позыв, и с мученическим видом сглотнул.
Кофе если и было злом в такие моменты, то необходимым.
- Отлично, - пробормотал он компьютеру, найдя пару отметок в углу квадрата, обозначенного, как пристань, - Если мы сейчас найдём логово этих засранцев, я либо гений, либо официально схожу с ума. В любом случае - повод для...
«Чего?»
Ну, точно не гордости. Перерыва как минимум.

Когда Тим на мгновение отвёл глаза от основного монитора, на соседнем вновь бросилось заметка из «Gotham Gazette», из колонки с некрологами. В очередной раз мелькнуло знакомое имя и Тим непроизвольно до боли сжал зубы.
Внутри что-то болезненно скрипнуло. Провернулось, неприятно царапая ребра изнутри, и снова улеглось.
«Джек Дрейк».
«Выражаем соболезнования».
Тим одеревеневшими пальцами провел по виджету у клавиатуры и свернул скан с рабочей панели.
… Дрейк намеренно не открывал эту часть около суток, и не потому, что не мог. Потому что если откроет - расследование остановится. А если он остановится, придётся думать об отце.
Нет. Неподходящий момент.
Он предпочитал цифры. Улики. Логические цепочки. Они не умирали. Не уходили. Не смотрели на тебя с сожалением и словами «ты слишком много на себя берёшь».
Тим выдохнул и открыл почту; новых писем не было, но он всё равно нажал «обновить».
Н и ч е г о.
- Потрясающе, - опять фыркнул, и в этот раз по-кошачьи, - Даже спам-боты решили дать мне личное пространство. Видимо, у меня действительно всё плохо.
Он машинально начал печатать заметку для себя, а вышло… что-то среднее между отчётом и внутренним монологом.

Заметка: если не спать трое суток подряд, мозг начинает считать это стратегическим решением. Проверить?

Тим болезненно кривит губы в ассиметричной усмешке и скребёт острый подбородок.

Заметка два: если ещё раз увижу вопросительный знак — начну подозревать Эдварда Нигму даже в непогоде.

Опять хмыкает: вот уж о ком давненько не было слышно; интуиция подсказывала, что знак нехороший, и лучше бы помониторить районы, где господин Загадочник обычно являл себя чаще всего.

Заметка три: купить Стеф…

Тим стёр строку. Чертыхнулся. Тяжело вхдохнул.
… экран мигнул. Где-то в глубине пещеры послышался звук открываемых дверей лифта из поместья и последующие за ним шаги – небыстрые, но уверенные.
Тим не обернулся, только криво улыбнулся и поднял кружку с кофе, как тост.
- Я не сплю, - пробормотал упреждающе, в очередной раз подняв глаза к основному монитору, - Вернее, сплю, но в очень продвинутой форме. Глаза закрыты на реальность, разум бодрствует. Думаю запатентовать.
Мыслей о том, что это кто-то иной, кроме Альфреда, отчего-то не возникло. Поэтому, Тим, будь он в куда более бодром состоянии, сразу бы запереживал на фоне долгой паузы, когда вторженец остановился позади.
… но до уставшего мозга подобные незначимтельные детали доходили с пингом. Поэтому Тим сначала открыл рот, чтоб отпустить очередную остроту…
… но понял, что Альфред к таким паузам не то чтоб расположен.
«Таким» - это тяжёлым, напряжённым и очень говорящим. Так умел только… Брюс.
… Тим напряжённо растянул губы в улыбке, уставшим мозгом определённую как натренированно-бодрая, и повернулся.
- Брюс, - проскрипел сквозь сжатые зубы, умудряясь держать напряжённые губы в подобии улыбки, - Я почти закончил расследование по банде из доков. Ещё пару часов, и всё встанет на свои места. Честно. Абсолютно. Ну… с погрешностью на тот факт, что я не спал и у меня может быть галлюцинация в виде тебя.

... Брюс,, кажется вздохнул. Тим тоже.
По всем признакам, ничего хорошего не предвещалось.

Время в Люпине текло незаметно, таяло вместе с содержимым стакана, напрочь лишая ориентации в том, сколько прошло до момента, когда по лестнице вниз раздались знакомые шаги. Гулкие, словно тот, кто там шел, вовсе не заботился, как будет воспринято его появление. Дверь открылась, и бармен отложил тряпку, которой протирал стойку, в сторону, достал с полки все ту же бутылку, наполняя еще один стакан, чтобы после поставить его рядом, туда, где обычно сидел Дазай, скорее забавляясь со льдом в напитке, чем выпивая. Ода на его появление отреагировал не сразу, сперва закончил уже наполовину начатый глоток, а затем, полуобернувшись, кивнул, приветствуя и Дазая, и историю, что тот сразу начал рассказывать, заполняя наконец собой все пространство вокруг; лишая пустоту духоты одинокой ночи в баре.

Привычная суета, в ней легко существовать, не задумываясь о серьезности чужих слов. Просто слушать их, принимая на веру даже самые нелогичные заявления. Не имело значения, о чем шла речь, Ода все равно сосредоточил бы на этом свое внимание, рассуждая, как привык, не скрывая мыслей.

— Почему бы и нет? — моргнув, он поставил остатки виски на стойку, посмотрел на Дазая с искренне озадаченным лицом, не понимая дилеммы, — крабовые консервы звучат ничем не хуже других причин.

По правде, Ода не слишком задумывался о смысле жизни. Для него путь, по которому он шел, казался самим собой разумеющимся, и ни к чему было усложнять. Отпуск в горах или великие свершения, все имело под собой основу из принятых однажды утверждений, так зачем придумывать лишнее. Ценность сакральных вещей никогда не будет одинаковой, если спросить разных людей. Для Оды это было также очевидно, как то, почему он больше не убивает.

— Разве они не заставляют тебя наслаждаться временем, когда ты их ешь? — вопрос, похожий на шутку, не имел подтекста, только несложную истину, кажущуюся достаточно важной, чтобы произнести вслух, — как карри. Думаю, я вполне мог бы жить ради карри.

Договорив, он снова взял стакан, сделал еще один глоток, подводя итог собственному ответу. Виски там почти не осталось, и Ода, замерев со слегка приподнятой над стойкой рукой, перекатил его по кругу, наблюдая за янтарными отблесками на льду. Когда-то именно подобным образом он и жил, блуждал в темноте, не желая отворачиваться от грязи под ногами. Переступал через нее без оглядки, погружался все глубже и глубже, двигаясь не чтобы выжить, но ради мелочей. Случайных вещей, неподвластных безупречному, от которых действительность становилась ярче, вырываясь из обычно серых тонов. Вроде карри, своей остротой напомнившего о том, что в мире бывали вещи еще способные удивлять сквозь призму прошлого равнодушия.

Тогда, много лет назад, возможно именно это направило его в выбранную позже сторону. Незначительное в чужих глазах, для Оды оно имело особенную важность. С людьми всегда так, даже если ты не признаешь чего-то, все равно споткнешься. В мелочи или фундаментальном знании, суть не изменится — это ударит под дых, не осознанием, а внезапно пришедшим принятием. В самый неожиданный момент, выбивая почву из-под ног, и этого будет достаточно.

— Тебе не помешало бы попробовать, — пожав плечами, Ода отвернулся, он говорил о карри, но подразумевал гораздо большее.

Не лезть глубоко, одно из главных правил мафии, и ни к чему было его нарушать. К тому же, для человека вроде Дазая, его причины наверняка показались бы ничтожными. Ода не возражал.

Здесь не должно было быть вспышки. Пускай присутствие Дазая всегда было неспокойным, оно напоминало волны прибоя, разбивающиеся в морскую пену о берег. От размеренного затишья до шторма, подчиненного одному ему известному замыслу. Никогда просто так, философия, что обычно звучала, когда они проводили вечера в баре, не таила в себе треска отчаяния, словно все давно уже было сломано, и чинить это не имело смысла.

Дазай искал смерти, долгожданной встречи в конце пути. Шел к ней так просто, что теперь, голос, сорвавшийся в крик, показался аномалией. Странностью, неуместной для них, насилу мешающей то, что уже было известно.

После взрыва Дазай не стал его останавливать, позволяя уйти.

[indent] Что изменилось?

Пистолет, направленный прямо в лоб и приправленный разверзнувшейся в сказанном бездной — последний фрагмент. Ода не дрогнул. Глядя прямо в черноту дула, не было страха. Даже если бы он выстрелил, отличалось бы это от сотен раз в прошлом, тех, которые должны были случиться, но остались только в расплывчатых видениях? Чужие пальцы упрямо лежали на курке, пока Дазай продолжал говорить, заполняя собой пространство. Не отвести взгляд и не двинуться. Там, с очевидной угрозой перед лицом, Ода сам не хотел отступать. Принял, как принимал прежде правду, отрекаться от которой не был в праве.

Может в другой жизни. Если бы все сложилось иначе.

[indent] Но.

[indent] Дазай, разве тебе нужно спасение?

Вопрос остался не озвученным.

В тихом тоне, сменившем крик, сквозило что-то большее, чем безумие. Чувство, которое никак не выходило распознать, сколько бы он ни слушал. Дазай все еще держал его руку. Безупречный молчал. И, чтобы это прекратилось, достаточно было отойти.

сорок пять раз я видел твою смерть.

Ода видел больше. Но он не знал этого лихорадочного смирения.

я просто начну заново. опять. и опять.

Дазай отступил, отвел пистолет в сторону, словно вдруг вспомнил о чем-то. Встал там, на расстоянии в полсекунды, повернув оружие против себя. Быстро, не думая, не давая и шанса собраться. П я т ь. Пустота в его глазах показалась почти умиротворенной. Ч е т ы р е. Палец дернулся на курке. Т р и. Шаг вперед, слишком медленный, чтобы успеть. Д в а. Рука схватила воздух, также как когда-то в переулке, не оставляя возможности спасти. О д и н. Выстрел.

А затем, все вернулось к началу.

Через мгновение после того, как Дазай разжал ладонь, собираясь закончить то, что решил. Раньше причиной была его смерть, сейчас, когда безупречный показал, как за нажатым курком может на песке расцветать и чужая кровь, мало что поменялось. Тело среагировало прежде, чем он смог осмыслить действие.

Полсекунды вперед, и выстрел прошел по касательной. Из-за поспешной неаккуратности, пуля скользнула в воздух, зацепив щеку. Жар растекся вместе с царапиной, и кровь стекла на ворот рубашки, оставаясь там пятном, о котором никто не позаботится.

Запах пороха повис в воздухе, но они оба все еще были живы. Замерли, подобно отражению той сцены, что разворачивалась пятью секундами ранее, только теперь уже Ода крепко сжимал запястье Дазая, не давая вновь повернуть пистолет на себя.

Даже если бы он попытался вырваться, на этот раз Ода бы не отпустил.

— Дазай! — выкрик в конце, как итог всего произошедшего, с резким выдохом на втором слоге, а за ним осознание, пришедшее поздно, когда уже все случилось, и когда, непременно, все повторилось бы, появись хоть один шанс.

Смерть стояла за их спинами. Действительно ли у Оды тут ничего не осталось?

— Ты хотел, чтобы я это увидел?

тралл с детства был человеком, который решает вопросы, а не задает их.

у него всегда были проблемы с формулировками, он не умеет подбирать тонкие и аккуратные выражения, не расставляет интонации. для него гораздо проще что-то решать силой_словом_делом, брать ответственность, вывозить любое дерьмо и вытаскивать кого угодно из любой передряги своими руками со сбитыми в кровь костяшками.

фигура отца всегда казалась величественной не только из-за детского взгляда снизу-вверх, а потому что об этом все вечно твердили вокруг. баро то, баро се, баро это. всегда о нем что-то хорошее. всегда он значимый. никогда он не подводит и не делает больно близким. тралл учится, потому что это, очевидно, не передается генетически сквозь родословную.

в нем будто бы ни капли нет того, за что люди могли бы его безоговорочно любить.

любовь и признание он выгрызает. регулирует вопросы с трудоустройством своих на вакантные рабочие места в городке, возле которого снова плесенью разрастается табор. отстаивает честь девчонок, что продавали бусы, серьги, браслеты и другие украшения на улицах, а к ним пристали какие-то быдланского вида парни. находит запчасти для машины, чтобы дядя смог починить свой грузовик и поехать за младшими сестрами в соседний штат.

и что он получает за все это?

его видят, признают, уважают, но...

его не любят так, как ему хотелось бы того. и нет сил уже за это счесывать кулаки, ведь все это длится долгие дни, они превращаются в недели, формируются в месяцы, трансформируются в год, а может время просто запутывается в клубок и наслаивается уже друг на друга единой нитью.

ниточка обрывается, когда он впервые за много лет видит ее.

увидев, сразу узнает. моментально подлетает, стоит обомлевший, ловит воздух пересыхающим ртом, выдает козлиное блеяние вместо слов, а потом изо всех сил удерживает непроизвольные потоки слез. хватает ее в охапку, достает из волос листочки, ветки, пыльные комки. втягивает поглубже ее запах.

она пахнет лесом, сыростью, хвоей, пеплом, чем-то ореховым.

это незнакомый запах. но вроде бы она знакома... это ведь она?

про их свадьбу никто не забыл, как бы далеко тралл не прятал обручальное кольцо, которое мать вверила в его ладони. даже после пропажи фру, мудрая женщина все равно верила в ее возвращение, не ставила свечей, не читала молитв, лишь повязывала кусочек ленточки (такой же синей, как и тогда) на перилах. мать верила, что это будет ее маяком, пока сам тралл будет скрыт под накрахмаленным одеялом.

и вот сейчас он смотрит на нее, такую взъерошенную и сумбурную. уголки губ без всякой над ними власти приподнимаются, а веки в прищуре делают взгляд мягким и добрым. рядом с ней он держится хуже всего. это потому что она особенная, или потому что он дурак? если особенная, то это как избранная, или как проклятая? ему хочется верить, что он что-то знает или хотя бы может понять, но пока вокруг вопросы только множатся, вот только никто не решается их задавать.

тралл никогда не умел задавать правильные вопросы.

— прямо так, сбежала? — делает вид, будто и не знает, и не слышал, и не нажаловались, и не отправили искать_ловить_возвращать, и не велели усмирить невесту.

подходит ближе спокойно и размеренно, будто боится спугнуть ее. а вдруг и правда утопнется? та самая, что хрустела сахаром на зубах, такого явно бы не совершила. а вот эта, чьи волосы до сих пор будто бы пахнут пеплом, она может?

— мне кажется, ты слишком сильно переживаешь за все. точнее, это они слишком сильно переживают за тебя. ты бы их успокоила, — говорит так, будто это все так легко и просто, а фру вряд ли все это нужно именно сейчас и так скоро, но все выборы были сделаны задолго до ее пропажи и еще дольше от возвращения.

— пройдемся?

обходит ее со спины, вытягивает руку вперед ладонью вверх, чуть наклоняет корпус, в каноничности реверансов он был не силен, но производить впечатление за эти годы научился.

[indent] – Леонид Савич! Дорогой! Ну наконец-то! Мы уж начали было думать, что эти желтолицые забрали вас у нас – и с концами. Вы пройдёмте! Пройдёмте!

Иллюзий Зинченко не питал: скоро покинуть аэровокзал, прыгнуть в оставленный на стоянке с лицевой стороны офиса авиакомпании автомобиль, который сначала предстояло выкопать из сугроба (писали, в Москве за минувшую неделю выпало вдвое больше нормы снега), и отправиться домой ему не удастся. Послеполётный ритуал в аэропорте базирования занимал уйму времени, в особенности когда ты – инструктор, и привык «ковать» рапорты (вбивать гвозди в крышки карьерных гробов) на работу подчиненных пока горячо. Проведший всю ночь в кабине лайнера, подбаюкиваемый монотонным гулом работающих двигателей и переговорами диспетчеров в наушниках, но так и не сомкнувший ни разу глаз на протяжении всего маршрута Владивосток – Москва, он улыбается устало и пожимает протянутую в приветствии широкую ладонь Начальника Департамента по производству полётов. Тело, задеревеневшее от тягучих часов в пилотном кресле и ощущаемое тяжелым и несуразным, перемещается в кабинет Петра Ильича и опускается в мягкое кресло, обитое приятным к коже велюром, на автопилоте.

[indent] – Погода или с бортом чего? – уточняет начальствующий, постукивая маленькой чайной ложечкой по краю чашечки из костяного фарфора с ароматным кофе лучших сортов (– ничего общего с тем, каким привык перебираться Лёня «в полях», из аэропорта в аэропорт).

[indent] – Борт в порядке. Диспетчер – оболтус, «не разглядел», как потом сказал, что ВПП занята снегоуборочной техникой, – отхлебнув из своей порции без сахара, бурчит Зинченко. – А до этого полчаса нас в зоне ожидания морозил. Мол, полоса не готова, ожидайте. Я уже было думал посадку в другом аэропорте запрашивать – с таким-то уровнем топлива в баках, не из города по соседству лечу и не бананы везу все-таки. Когда службы аэропорта перестанут в носах ковыряться?

Петр Ильич, который всегда понимал одну простую истину: решения командира воздушного судна верны априори, обусловлены писаными кровью инструкциями и не являются предметом обсуждения – в отличие от «эффективных менеджеров» компании, противно жужжащими над ухом одиозными насекомыми за каждый попусту – так они считают – сожжённый килограмм керосина в топливом баке, качает головой, улыбается. (Начальник Департамента в этом плане Лёне по-человечески нравился. Работать с людьми, к которым не возникло или пропало уважение, бывало до дрожи, до выворачивания желудка тошно.) Потом опирается локтями на стол, чуть подаётся вперёд и говорит голосом негромким, очень близким к просьбе:

[indent] – Слушай, Лёнь, дело у меня к тебе... личного характера. Сейчас зима, «несезон». Загрузка не такая большая...

[indent] – Да не юли, Петь – говори, что за дело.

[indent] – Слыхал, ты себе ещё одного кандидата в командиры планируешь брать. А тут как раз одного парня надо подтянуть. Дело такое, один мой хороший приятель – генерал, чтобы ты понимал, недавно снова женился, а у супруги – взрослый сын, военную академию окончил, – рассказывает, а у самого вид такой, будто игра стоит не только свеч, а целого костра. Завидя на кислом лице Зинченко мрачную тень намека на отказ, тутже спешит щегольнуть фактами, припрятанным в рукаве бесчестным подхалимским козырем, заочно перебивающим готовые последовать оправдания: – Очень перспективный парень! С налетом, как ты любишь. С летным я переговорю, ты не переживай! И в долгу не останусь, ты же знаешь. Полетай с ним, присмотрись – глядишь «выстрелит». Нет – так нет. Подыщем тебе кого-нибудь здесь. Ну как?
⠀⠀
Аэродром в Раменском не похож ни на один другой: здесь шустрые истребители делят стоянку с тяжёлыми транспортниками, пока бизнес-джеты жмутся ближе к сверкающим на ярком зимнем солнце стенам аэровокзального терминала. Здесь кругом разбросаны шланги, кабели, рукава, упорные колодки, тележки, баллоны и прочая авиационная утварь, а пилоты, техники и прочие неравнодушные носятся по всей взлетно-посадочной, точно муравьи в потревоженном муравейнике. Запах керосина, жжёной резины и продуктов сгорания топлива реактивных двигателей щекочет ноздри, Зинченко пропускает его по чувствительным трубкам воздушных путей – хорошо. Уже в кабине скидывает с плеч двубортный форменный пиджак с четырьмя рядами золотого галуна на рукавах, облюбовывает кресло по правую руку, регулирует его под себя и кладет ногу на ногу. Пока дожидается, успевает ознакомиться с листом отложенных допустимых дефектов воздушного судна, проверить количество кислорода в баллоне и гидрожидкости в системах и включить систему стопорения рулей и элеронов. (Не потому что белый свет вдруг стал не мил, а потому что аккурат по извращенному любопытству – тому самому, о котором потом стажёры вопят, что их нарочно завалили.)

Появившегося в кабине Алексея Зинченко оглядывает с ног до головы с пристрастием приглашающего на работу работодателя, у которого таких (ли?) как Вронский – целая очередь у входа в лётный комплекс, и говорит – без лишних прелюдий: 

[indent] – Левое. Сказали, зачёт на тренажёре ты сдал. Ну вот сейчас и посмотрим.

Копыта тяжелыми ударами вздымали влажную от талого снега и крови землю. Над городом поднимался густой, точно молоко, туман, разрываемый бликами восходящего солнца. После долгих дней осады город пал, сдаваясь на милость новгородскому князю, пришедшего с яростью и сталью. К небу поднялись копья, перекрыл лязг оружия и храп коней рев дружины. Ударом плеча молодой князь сбил с ног полоцкого защитника наземь, следом за ним дружинник вогнал под ребра падшего врага копье. Владимир ревел, точно бык, разъяренный от крови и железа, тело его, налитое свинцом, не знало усталости.

— Слышишь, князь, — рычал Владимир, ступая меж павших тел полоцких солдат, коими усеяна была земля и за частоколом, и внутри стен, на которых еще шло вялое сопротивление владимировым варягами и дружинникам. – Я сказал тебе, что утоплю твой город в крови. В назидание. И в прощение за оскорбление, нанесенное мне.

Он ударил себя в грудь, ведя колким взглядом синих глаз по оконцам домов, в которых прятались жители города, а за их спинами – Рогволод. По виску Владимира струилась кровь поверх запекшейся, смывая дорожную грязь и пот, собиралась на подбородке и срывалась вниз, к сырой земле.
Ответом Владимиру была тишина.

Князь раздраженно отбросил щит в талый снег и развел руки в стороны, в одном из которых держал меч; лезвие его мокрое от крови отдавало весеннему утру пар чужих жизней, отнятых силой. Владимир обнажил зубы, розовые от кровавой слюны. За спиной его подтягивалась дружина, добивающая остатки защитников города, врывавшаяся в близстоящие дома. Издали послышался женский крик, высокий и пронзительный. Кто-то из варяг добрался до жителей деревни, до девок, спрятанных по погребам и конюшням.

— Мое предложение в силе, старик, — крикнул Владимир, — твоя дочь и твое войско в обмен на мою милость. Выходи, иначе я вырежу каждого мужика, бабу и младенца в твоем городе!

Последнее князь прорычал сквозь зубы, быстро теряя терпение и в уголках его рта запузырилась кровавая слюна. Движением меча он послал несколько дружинников вперед, к запертым дверям одного из крупных на площади домов. Их встретило несколько истощенных долгой осадой солдат. Один из них худой и жесткий, как пружина, вывернулся из-под рук дружинника и кинулся на Владимира. Они схлестнулись мечами, защитник города сыпал быстрыми, режущими ударами, которые князь едва успевал отражать. Толчок в грудь, уворот, блеснула сталь. Выпад он едва успел отвести, бок задело по касательной, рассекая кожаный доспех и напряженную плоть рюрикова потомка. Владимир зашипел, щеря зубы, выронил меч, выбитый под неудобным углом, и поднырнул снизу, выхватывая кинжал из-за пояса. Лезвие он вогнал левой рукой, ударил под ребра с силой, повалившись в снег вместе с соперником, следом нанося еще два тяжелых колющих ударов. Тяжело дыша, стоя в снегу и грязи на коленях, Владимир облизал губы, глотая сырой утренний воздух и стащил шлем с поверженного врага. Под ним лежал мальчик лет четырнадцати, чья жизнь утекала сквозь раны в левом боку, багровым цветком распускаясь под одеждами.

Послышалась новая волна нарастающих криков, его дружина выломала двери в залу, откуда пахнуло теплом, овечьей шерстью и полынью. Он слышал проклятия, а подняв голову – увидел и  вероломного князя – старика с белой головой, невысокого и сбитого, с окровавленным лицом, искаженным гримасой боли. Убитый им мальчик был младшим княжичем.

Владимир поднялся на ноги, сплюнул кровь со слюной и, подхватив с земли и меч, и щенка за шиворот, двинулся внутрь. Тела юнца, точно мешок, легко отозвалось на его движение. Ноги княжича волочились по земле, голова безвольно свисала на бок, когда он вошел в просторный дом и с усилием швырнул мальчика на дощатый пол и солому. Всюду слышались стоны, женские крики, рев и сталь.

— Чего у тебя больше, князь, — медленно заговорил Владимир, глядя на Рогволода, стоящего на коленях и удерживаемого тяжелой рукой Добрыни, его верного ставленника и дружинника, — гордости или сыновей?

Владимир Святославович медленно улыбнулся.